Навина внесла торт и поставила его перед Хью. Мальчик завороженно глазел на горящие свечи – картинка, да и только, а невинное выражение, с каким он смотрел на них, пока они пели «Happy Birthday», вызвало у Гвен ощущение жгучей радости. Она оторвала бы голову леопарду, защищая свое дитя. Чтобы замаскировать наплыв охвативших ее эмоций, Гвен засуетилась вокруг торта и подвинула его немного ближе к сыну. Торт был большой, квадратный, с нарисованным сладкой помадкой спаниелем. Украшение сделала Верити, которая, как оказалось, имела настоящий талант к кулинарному искусству.
– Это Спью! – крикнул Хью во всю мочь. – На торте Спью!
– Задуй свечи, дорогой, – сказала Гвен. – И загадай желание.
Пока малыш надувал щеки и дул, Гвен думала о его сестре-близняшке и загадала свое желание.
– Ты не забыл желание? – спросил Лоуренс.
– Мама говорила, это секрет. Правда, мамочка?
– Да, дорогой.
Когда Хью повернул лицо к отцу, Гвен в тысячный раз подумала: как же он похож на Лоуренса. У них был одинаковый цвет глаз, у обоих – квадратные подбородки, и форма головы одна, и двойная макушка, отчего волосы так трудно уложить. Нет сомнений, кто отец этого мальчика.
– А секреты бывают, папочка?
– Думаю, должны быть, – улыбнулся Лоуренс.
Хью заерзал на стуле, не в силах справиться с бурлившей внутри энергией.
– У меня есть один.
– И какой же? – спросила Гвен.
– Мой друг Уилфред.
– Но, мой милый, мы все знаем про Уилфреда, так что это не секрет.
– Нет, секрет. Вы же его не видите.
– Это верно, – согласилась Верити.
– А я его вижу. И он очень хочет кусок торта.
– Навина, отрежь, пожалуйста, кусок торта для Уилфреда.
– Не понарошку, Нина. – Хью стал называть ее Ниной, как только заговорил, и это имя прижилось.
– Думаю, нам не стоит потакать ему, – сказал Лоуренс и обвил рукой талию Гвен.
– Разве это так важно?
Лоуренс выпятил подбородок:
– Друг-невидимка будет мешать ему в школе.
– Да что ты, Лоуренс! – засмеялась Гвен. – Хью всего три. Давай не будем сейчас спорить об этом. Сегодня его день рождения.
– А мне можно еще кусочек? – принялся попрошайничать Хью.
– Двух вполне достаточно, – сказала Гвен.
– Дайте ему! Это его праздник, – встряла Верити. – Желания именинников нужно выполнять.
– Больше никаких тортов, приятель, – сказал Лоуренс. – Мама всегда права.
– Рада, что это ясно.
Лоуренс засмеялся, поднял Гвен и закружил ее:
– Но это меня не остановит.
Хью захихикал при виде того, как его маму кружат, будто она ничего не весит.
– Лоуренс Хупер, поставь меня сейчас же!
– Как я сказал, мама всегда права. Не стоит об этом забывать. Лучше я опущу ее.
– Нет! Нет! Покрути еще! – крикнул Хью.
– Лоуренс, если ты не прекратишь, клянусь, меня стошнит.
Он со смехом поставил ее на пол.
– Папа, мы пойдем на водопад? Мы никогда туда не ходили.
– Не сейчас. Вот что я скажу тебе: давай-ка мы с тобой поиграем в мяч во дворе. У тебя ведь есть новый мяч?
Хью заулыбался и, кажется, мигом забыл о торте.
– Да, у меня есть мяч. Есть. Он мой.
Только когда Лоуренс, Хью и Верити вышли, Гвен заметила, что тарелка Уилфа пуста. Хью, маленькая мартышка, умял-таки третий кусок. Гвен покачала головой, но улыбнулась и пошла в свою комнату.
Там она вынула из закрытой на ключ шкатулки, которую держала у себя в столе, детский рисунок углем – последний, его передали около четырех недель назад. Каждый месяц Гвен несколько дней проводила в тревоге, ожидая следующего рисунка. Ей был дорог каждый, потому что он означал, что с ее дочерью все в порядке. Сперва приемная мать рисовала сама, но теперь на листах красовались каракули Лиони. Гвен прикоснулась к угольным линиям. Собака это или курица? Трудно сказать. Рисунки женщины она всегда сжигала, но сделанные рукой Лиони хранила – тоска, так и не покинувшая ее, не позволяла их уничтожить.
Ночью Хью вырвало. Гвен подумала, что это, должно быть, из-за третьего куска торта. Она попросила Навину принести сына, чтобы он спал с ней. Его стошнило еще два раза, после чего он заснул, и ей тоже удалось ненадолго погрузиться в прерывистый сон.
Утром Хью трясло, и он жаловался, что ему холодно. Гвен прикоснулась к его шее – горит, и лоб тоже был горячий. Она сменила ему пижаму и, не сомневаясь, что у него жар, велела Навине принести влажные полотенца. В ожидании Гвен открыла окно, чтобы проветрить комнату, и прислушалась к утреннему птичьему гомону, который обычно будил весь дом. Странное сочетание мелодичного пения и пронзительных криков обычно вызывало у нее улыбку, но сегодня казалось слишком громким и назойливым.
Когда пришла Навина с полотенцами, Гвен положила одно на шею Хью, другое – на лоб. Жар немного спал, и они осмотрели мальчика.
– Это не из-за торта. Рвота прекратилась, но ему все равно плохо.
Навина сморщила нос, но промолчала; она поглядела на руки и ноги Хью, задрала ему рубашку и провела ладонью по животу – нет ли сыпи? Ничего не найдя, старая сингалка покачала головой.
– Попроси Лоуренса, чтобы он вызвал врача, – распорядилась Гвен. – Пусть скажет, что Хью сильно потеет, но жалуется, что ему холодно.
– Хорошо, леди. – Навина повернулась к двери.
