— О, господин генерал! — раздался голос доктора Меривезера, который стоял у лестницы, прислонив к перилам мокрый сломанный зонт. Его пальто промокло насквозь, а на лице отражалось раздражение от внезапного дождя, начавшегося, как только он собрался уезжать. — Ну и погодка разыгралась! Только собрался уезжать, как тут такая буря началась! Там лошадей сдувает! Я боюсь, что в такую бурю по Берфольскому мосту я просто не проеду!
Доктор Меривезер должен был уехать утром, но я видел его карету у ворот, и сердце моё сжалось от тревоги. В тот момент, когда я взглянул на него, он отводил штору, и его лицо, обычно спокойное и уверенное, было омрачено тревогой. Ветер яростно швырял капли дождя, словно природа сама хотела помешать его отъезду.
— Я был уверен, что вы уехали с утра, — заметил я, наблюдая, как доктор отводит штору и с тревогой смотрит в окно, где ветер яростно швырял капли дождя.
Доктор обернулся ко мне, и его взгляд был полон сочувствия. Он нахмурился, словно обдумывая что-то важное.
— Да это было бы сумасшествием! — ответил он, и в его голосе я услышал нотки усталости. — Там такая буря назревает! Разрешите, я побуду у вас ещё денёк? Если, конечно, это вас не обременит.
Я кивнул, чувствуя, как груз на сердце немного спадает. Теперь я рад этому. Потому что я не знал, что делать с Элис. Её состояние меня тревожило.
— Раз уж вы остаетесь, то осмотрите мою жену, — сказал я, когда он следом вошёл в кабинет. — Что с ней? Может, у неё что-то болит?
Доктор Меривезер вздохнул. Не как врач. Как друг. Как человек, который знал, что некоторые болезни не лечатся зельями и магией. Он подошёл ко мне и посмотрел мне в глаза так, словно я был наивным маленьким мальчиком, который только что осознал, что мир не всегда справедлив.
— Душа болит у неё, — тихо сказал он. — Физически она здорова, но душевные дела — всё хуже и хуже. Её подтачивает боль. Каждый день — как удар. Каждая мысль — как нож. Скоро она совсем ослабеет. И быть может… уйдёт вслед за своим драгоценным мужем. Подозреваю, что ей недолго осталось.
Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Я хотел кричать. Требовать:
В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов. Я с трудом поднял взгляд и посмотрел на доктора, чувствуя, как внутри меня разгорается гнев и отчаяние. Я был бессилен, и это осознание разрывало меня на части.
Наконец, я нашёл в себе силы задать вопрос. Он прозвучал медленно, словно каждое слово давалось мне с огромным трудом, как будто это был последний глоток воздуха:
— А можно ли что-то сделать?
Доктор Меривезер вздохнул, его плечи опустились, и он развёл руками, словно признавая своё бессилие.
— К сожалению, нет. Если бы я мог… я бы давно попытался. Но эта боль… она не лечится. И я уверен — если бы все близкие, кто её знает, могли бы взять немного её боли… ей стало бы легче. Но, к сожалению, это невозможно.
Его взгляд был прямым, серьёзным и полным сочувствия. Он посмотрел на меня, и я почувствовал, как его слова проникают в самую глубину моей души, оставляя там неизгладимый след.
— Единственное, что мы можем сделать для неё, господин генерал… это оставить её в покое. Быть может, она найдёт в себе силы, чтобы вырваться из этой глубины. Обычно она чуть живее, чем сегодня. Я подозреваю, что что-то могло произойти. Какой-то толчок. Ухудшения подобного рода наступают у больных, когда они находят какую-то памятную вещь… Это очень ухудшает их состояние. Я вам говорю как доктор.
Я молчал.
Остаток дня я сидел в кресле, не сводя глаз с окна. За окном раскинулся сад, его деревья, словно уставшие от долгой жизни, склонялись под порывами ветра. Небо над ним затянули свинцовые тучи, которые, казалось, давили на землю своей тяжестью.
Не надо было играть эту мелодию. Теперь я сидел и жалел о своём поступке. Зря я это сделал.
Буря усиливалась.
Ветер становился всё более яростным, он словно хотел вырвать деревья из земли.
Дождь барабанил по стёклам и по крыше, как будто пытался проникнуть внутрь, сломать защиту и добраться до меня. Гром раскатами разрывал небо, а молнии, вспарывая темноту, освещали сад на мгновение и снова погружали его в черноту.
— Что я могу сделать? — думал я, глядя на эту стихию. — Как достучаться до неё? Как не дать ей уйти?
— Надеяться и верить, — заметил доктор. — Сейчас она призывает смерть… Это нормально. В её-то состоянии.
В коридоре раздались торопливые шаги, и громкий голос Харгривза эхом разнёсся по дому:
— Во время бури нельзя стоять у окон! — прокричал он. — Если что — стекло вылетит. Задерните плотно шторы! Во всех комнатах!
Он заглянул к нам, чтобы убедиться, что мы следуем его указаниям. Его взгляд был напряжённым, но в нём читалась решимость. Он кивнул и быстро зашагал дальше по коридору, оставляя за собой шлейф тревоги.
Я стоял и думал, что в её комнате шторы закрыты.
