Анна всхлипывала, едва держась на ногах. Не сразу, но до нее дошел смысл сказанного Шталем. Затравленно оглянувшись на Каверина, она сползла к ногам доктора, обнимая его колени, и прошептала, задыхаясь от рыданий:
— Да… Господин… Мастер… спасибо… да…
— Со всем уважением, председатель, — сказал Каверин, правда, не слишком уверенно.
— Не волнуйтесь, господин Кей, — прервал его Шталь холодно, — я пришлю вам замену.
По пути домой они не сказали друг другу ни слова. Людмилу трясло, словно в лихорадке, но она упрямо отстранила руку мужа, когда он пытался ее обнять. В груди снова разливалась горячая боль, в сердце будто воткнули тупую иголку. Но жаловаться Руслану она не захотела.
Ей было нестерпимо обидно и больно от того, что он оставил ее одну, зная, что Каверин обязательно выкинет что-то подобное. А еще ее не отпускало чувство, что в этом спектакле она была только статистом, пешкой.
Горячий, обжигающий кожу душ помог ей согреться и расслабиться, но боль в груди не уходила.
Едва слышно скрипнули пружины дивана, и теплые руки мужа обняли ее, крепко прижимая к себе, губы прошлись по шее, путаясь в еще влажных после душа волосах. В его объятиях было так хорошо и спокойно. Но она решительно отстранила его руки.
— Не надо, — сказала она тихо.
— Все прошло. Я с тобой, рядом, — Руслан развернул ее к себе, поцеловал в плечо.
— Спать хочу, — ответила она устало. Она и вправду чувствовала себя опустошенной, растоптанной. В голове вертелись жуткие картинки, она еще слышала стоны Анны и хриплое дыхание ее мучителей.
Руслан прикоснулся губами к ее виску, погладил по волосам. Людмила на ласку не отозвалась, просто закрыла глаза. Он обиженно запыхтел, отвернулся к стене.
«Ну и хорошо, пусть, — подумала Людмила и удивилась своему равнодушию.
Утром она проснулась разбитая, все тело болело, в груди все также сидела тупая игла. Буквально заставила себя встать, наскоро приготовила мужу завтрак и, бросив одну только фразу: «Неважно себя чувствую", снова легла.
Сквозь дремоту она слышала, как поднялся Антон, и как, понизив голос, отец сказал ему, что мама приболела, и чтобы он ее не беспокоил. У нее не было ни сил, ни желания вставать. Будто она была и вправду игрушкой, в которой кончился завод.
Руслан несколько раз, озабоченный ее состоянием, присаживался рядом, брал за запястье, считал пульс, пытался заставить померить температуру.
— Родная, может, придешь ко мне в клинику в понедельник? — наконец спросил он тревожно. — У тебя пульс неровный и частит. Кардиограмму бы снять.
— Все в порядке, — ответила она безразлично. — Со мной все в порядке.
— Не спорь, — произнес Руслан строго, — мне, как врачу, виднее.
В его голосе так явственно почувствовались нотки того, другого — доминанта Кукловода, что Людмила задохнулась от негодования.
— Ты не смеешь мне приказывать! — выкрикнула она зло, — Мы не в игровой! И я сейчас не твоя кукла Эль! Ты обещал — дома этого не будет!
— Но я не… — начал он немного виновато, но она уже не хотела его слушать. Напряжение, обида, боль от пережитого вчера прорвались и захлестывали ее горячей мутной волной.
— Как ты мог? Ты оставил меня… одну… с ним… Ты ведь знал, что так будет! Знал! Ты ушел специально, чтобы дать ему возможность сделать это с Анной! Сделать это со мной… Ты тоже мечтал вот так отдать меня этим похотливым скотам? Ты оставил меня и ушел со Шталем… Это все он… он подстроил все… Чтобы заставить Анну вернутся… Господи… как все подло… как подло…
Она выкрикивала все эти злые, страшные слова и чувствовала во рту их металлический, горький вкус. Потом силы закончились и, зарывшись лицом в подушку, просто разрыдалась.
Он осторожно прикоснулся к ее плечу:
— Родная моя, это не правда. Ты же знаешь.
Она зло дернула плечом, скидывая его руку.
— Оставь меня, — всхлипнула она сквозь рыдания, — пожалуйста… Оставь меня в покое…
Вечером она решилась на серьезный разговор.
Руслан сидел на диване, безучастно переключая каналы телевизора. Антошка, притихший и встревоженный, закрылся у себя в комнате.
Она села рядом с мужем и произнесла хрипло, но твердо:
— Я больше не хочу иметь ничего общего с этими играми. Слышишь? Ничего. Ты должен позвонить Шталю и сказать, что мы уходим. Нам нужно забыть это все как страшный сон. Правила, собрания, нашу студию. Все.
Руслан посмотрел на нее. В его серых, таких родных и любимых глазах она надеялась увидеть понимание, нежность, любовь.
Но там была только боль. А еще разочарование.
— Ты хочешь перестать играть? Хорошо. Это твое право, я ни за что не посмею принуждать тебя, — он говорил совсем не те слова, которые она хотела услышать, и она цепенела от ощущения холодной жестокой ладони, медленно, но неотвратимо сжимавшей ее внутренности. — Собрания. Мы и так туда не ездили последние месяцы. Вчера кое-что изменилось. Ты не захотела меня выслушать.
