Рыночная стража и довольно толково – как он оценил уже позже, задним умом. Вот мелькнули синие епанчи, вот в проходе, загораживая путь наружу, встала давешняя парочка – здоровый, отъевшийся дядька в мундире рыночной стражи и его напарник с хищным, крысиным лицом. Встали, руки в бока, оскалились – первая, нагнанная на них Григорием оторопь прошла, оба явно рвались отыграться:
– Эй, зареченский, а ты не охренел? – рявкнул, оскалив зубы. И дохнул в лицо чесночным духом с нотками перегара, видать, принял маленько для храбрости.
Здоровый, напарник поддержал:
– Выдавать себя за охранителя – да ты охренел. Теперь давай, шагай с нами к эпарху.
«Ах вы...» – прошипел про себя Григорий, чувствуя, как кровь стукнула по ушам молотом, да кулаки сжимаются сами собой. Встряхнулся – с трудом, сообразил, что на хорошую драку сейчас нет времени – Радко идёт впереди, ни лешего не видя, вот-вот скроется с глаз. Поднял руку, осеннее солнце блеснуло золотом на чеканной пластине царёвой пайцзы.
– С дороги, именем Ай-Кайзерин...
– Вот именно – именем. И теперь, зареченский, ты точно попал... – оскалился в ответ стражник, доставая свою пайцзу.
Такую же, золотую с надписью и чеканным профилем Ай-Кайзерин. Ещё две сверкнули с боков, сзади – засвистели, забухали стражницкие сапоги.
«Попал», – тоскливо подумал Григорий, провернул со свистом пайцзу в руках.
С тоской представил рожу Пахом Виталича, которому теперь придётся виниться эпарху за Гришкино самоуправство, сжал пластину с профилем Ай-Кайзерин в кулаке, шагнул, и, прежде чем зажимавшие его стражники успели что-то сообразить – обрушил импровизированный кастет на голову стражника. Мужик шарахнулся, кольцо стражи распалось на миг.
«Караул. Правоохранительный, а царицей дерёшься», – прокомментировал в голове ехидный донельзя Катькин голос.
«Знай наших», – оскалился Григорий.
Убрал пайцзу – не дай бог о ромейские рожи помнётся, будет хула на образ пресветлой Ай-Кайзерин – в карман, сжал кулаки, полез плечом вперёд в драку серьёзно.
Вначале его теснили и профессионально – обкладывали, не подставляясь под пудовые кулаки, давили, теснили в угол. Гришка вертелся, отмахивался, награждая стражников тумаками, между делом – проорав в голос родовой клич:
– Хмурый!
Стражники оскалились было – но тут рядом, под их ушами проорали звонко:
– Кольцо!
Такой же личный клич, как у Гришки, даже знакомый. Вроде кто-то из соседей, Григорий сразу не вспомнил кто. Один из стражи упал, другой шарахнулся, их петля вокруг Гришки лопнула, распалось от удара в тыл. Клич Гришкин услышали, в драку ворвался парень в белом кафтане стрельца. Стукнул двух стражников лбами, прорвался, встал с Григорием спиной к спине.
– Привет, соседи... – рявкнул весело он, исхитрившись подмигнуть Григорию на ходу.
Развернулся, отбросив вновь налетевших стражников прочь. И рявкнул снова, звонкий голос пошёл гулять эхом меж рыночных стен. Повторяя уже общий боевой клич:
– Наших бьют. Заречье. Зубов!
Старый, раскатистый боевой клич, приглашение к стенке на стенку. Откликнулись, на изумление Григория много народу. Товарищ-жилец, стрельцы в белых и жёлтых кафтанах. Пара слободских речников – седых, крепких как речные коряги. Здоровый, что твоя жердь конопатчик с татарских выселок. Даже два долгободых аллемана – один рыжий, другой чёрный волосом как смола конопатчика. Но похожи, по виду – отец и сын.
«Этим-то что, они же с другого берега?» – подумал мельком Григорий.
Исхитрился, махнул рукой им обоим – мол, спасибо, от души мужики. Теперь можно поставить плечами стенку и всласть погонять меж колоннами лихих в игре много-на-одного, но теряющихся в честной драке рыночных стражников. Вот уже по рынку гомоном пошёл шум и гам, вот господа и дамы познатнее, да побогаче оккупировали балконы и возвышения, смотрят, картинно смущаясь и активно машут платочками бойцам-молодцам, а девчонки и молодухи попроще, с косами, в байковых, узорных платках – те скупили кульками семечки, облепили колонны и бойко визжат, картинно ахая при особо лихих и молодецких ударах и болея – за наших, понятно дело. А где-то за спиной, в самой каше уже завертелся, махая руками чинский торговец, пошёл принимать ставки на всех подряд. Налетевших на шум и гевалт городовых казаков-объездчиков встретили буйным, негодующим свистом. Григорий исхитрился, тоже свистнул, замахал руками своим:
– Расходимся, мужики, хорошего понемногу...
Проследил, как свои-зареченские расходятся, крутятся меж кафтанами обывателей и казачьими конями, привычно растворяясь в толпе. Ушёл сам, боком до университетских ворот. По привычке, для верности – скинул и вывернул наизнанку зелёный жилецкий кафтан, вытер кровь с рассечённой в драке скулы, осклабился, присвистнул весело – были среди рыночных сторожей и крепкие и умелые, но одни против стенки – считай, ничего. Знай, мол, теперь наших.
«Григорий, а Радко пропал!» – прозвенел в голове озабоченный донельзя Катькин голос.
– Погоди, как пропал? – прошептал Григорий, по волчьих оглядываясь.
