– Ричард хотел… как будто хотел убить это письмо. Он не мог остановиться, рвал его на все более мелкие кусочки, а потом сунул их в карман. А лицо у него было… он даже перестал быть похож сам на себя.
Она еще долго сидит, охваченная этим воспоминанием, потом стряхивает его с себя и смотрит прямо мне в глаза.
– Раскройте мне правду кое о чем.
– Да, конечно.
– На следующий день после приема у вас дома он пришел с огромной царапиной на щеке. Когда я спросила, что случилось, он сказал, что пытался взять на руки кошку соседа, и она его оцарапала.
Ричард мог бы скрыть царапину с помощью косметики или придумать историю получше. Но, учитывая мою развязность в тот вечер, люди стали бы делать выводы; это было еще одно доказательство моей неуравновешенности, моей непредсказуемости.
Эмма сидит неподвижно.
– У меня в детстве была кошка, – произносит она медленно. – Кошка не могла оставить такой царапины.
Я киваю.
Потом я медленно выдыхаю и с усилием закрываю и открываю глаза.
– Я пыталась сбросить его с себя.
Сначала Эмма никак не реагирует на мои слова. Возможно, она инстинктивно понимает, что, если проявит сочувствие, я начну плакать. Она просто смотрит на меня и отворачивается.
– Не могу поверить, что так ошибалась, – говорит она наконец. – Я думала, что это вы… Он приезжает завтра. Мы договорились, что я переночую у него. Потом в Нью-Йорке будет Морин. Она придет ко мне, чтобы посмотреть на платье… а потом мы все должны идти выбирать свадебный торт!
Быстрая речь – единственный признак того, что она нервничает, что наш разговор вывел ее из равновесия.
Морин создаст дополнительные трудности. Но неудивительно, что Ричард и Эмма включили ее в процесс подготовки к свадьбе; я помню, что хотела сделать то же самое. Я не ограничилась ожерельем с застежкой в виде бабочки; я спросила ее мнения насчет того, понравится ли Ричарду, если в свадебном альбоме, который я собиралась ему подарить, будут черно-белые фотографии. А Ричард звонил ей и включал громкую связь, когда мы выбирали закуски для ужина после церемонии.
Я обнимаю Эмму за плечи. Сначала ее тело напрягается, но потом я чувствую, что напряжение уходит, за секунду до того, как она отстраняется. Она, наверное, охвачена бурей эмоций, которые пытается сдерживать.
«Спасти ее. Спасти ее».
Я закрываю глаза и вспоминаю девочку, которую спасти не удалось.
– Не бойтесь. Я вам помогу.
* * *
У себя в квартире Эмма кладет платье на спинку дивана.
– Хотите что-нибудь выпить?
Я почти не пила шампанского; я хочу сохранять ясность мыслей, чтобы придумать, как без последствий для нее вырвать Эмму из рук Ричарда.
– Воды, если можно.
Эмма крутится в своей крошечной, как в трюме корабля, кухне, и снова нервно болтает.
– Положить лед? Я знаю, у меня небольшой бардак. Я собиралась стирать вещи, а потом вдруг ни с того ни с сего решила проверить этот счет на карте. Он привязал к этому счету мою карту, поэтому нужно было всего лишь набрать номер на обороте. У меня есть виноград и миндаль, если хотите перекусить… Обычно я просматривала отчеты по «Америкэн Экспресс» и отправляла их в бухгалтерию для возмещения, но пару раз он говорил, что сделает это сам. Поэтому я и не видела, что был возврат.
Эмма качает головой.
Я рассеянно прислушиваюсь к тому, что она говорит, оглядываясь по сторонам. Я знаю, что она хватается за любую возможность смягчить впечатление от того, что узнала о Ричарде. Залпом проглоченное шампанское, лихорадочная энергия – мне хорошо знакомы эти симптомы.
Пока Эмма колет лед и раскладывает по стаканам, я разглядываю ее маленькую гостиную. Диван, журнальный столик, слегка увядшие розы. На столике ничего, кроме роз, нет, и я внезапно понимаю, что именно ищу.
– У вас есть городской телефон?
– Что? – она качает головой, протягивая мне стакан. – Нет, а что?
Я чувствую облегчение. Но отвечаю, что «всего лишь пытаюсь понять, как нам лучше связываться друг с другом».
Я пока не собираюсь рассказывать Эмме все. Если она узнает, что в реальности все даже хуже, чем ей кажется, она может замкнуться в себе.
Не стоит даже пояснять, что Ричард – я в этом уверена – каким-то образом подслушивал все разговоры, которые я вела по телефону в нашем доме.
Я провела наконец нужные параллели, когда увидела, как на страницах моей записной книжки вырисовывается схема его действий.
После того как в нашем доме в Уэстчестере сработала сигнализация и мне пришлось скрываться, дрожа от страха, в гардеробной, я была убеждена, что камеры над главным входом и задней дверью не зафиксировали никого, кто пытался бы забраться в дом. Потом я поняла, что запись с камер проверял Ричард. Никто больше не мог подтвердить, что было на записи на самом деле.
И прямо перед тем как завыла сирена, я разговаривала с Сэм и пошутила про то, что собираюсь привести домой мужиков после похода по барам. Теперь я уверена, что Ричард сам включил сигнализацию. Это было наказанием.
