Не знаю, почему первым, что я решила сделать воскресным утром, стало позвонить Кирке. И что подтолкнуло меня к этому решению: желание никого сегодня не видеть, потребность уехать из дома, или месячные, что начались, едва я купила тест на беременность — не знаю.
Не знаю, обрадовали меня «красные дни календаря» или всё же расстроили. Острая необходимость собраться с мыслями и осознать, что малыша у нас пока не будет, а Сергей в тюрьме — всё по-прежнему, наверное, и гнала меня из дома.
Растерянность. Тоска. Бессилие.
Я уже позвонила, уже оделась и собралась просто выпить кофе, проглотить йогурт и тихонько улизнуть, когда у поворота коридора столкнулась с непреодолимым препятствием: на кухне Диана отчитывала Ивана.
Голоса их звучали так громко, что мне и прислушиваться не пришлось.
— Это не твоё дело! Слышишь, не твоё! — рычал Иван, явно уже доведённый до белого каления.
— Не моё? Ты что дебил, вообще ничего не понимаешь? — разорялась Ди. — Тебе мало прошлого раза? Мало дочери президента, из-за которой ты потерял всё: работу, квартиру, невесту? Мало?
— Я тебе тысячу раз говорил, что меня подставили. С его дочерью у нас ничего не было. А на счёт невесты всё куда сложнее, чем ты думаешь.
— Она разорвала помолвку, потому что ты спутался с этой шлюшкой Ничего-не-было, чего уж тут сложного, — шумно выдохнула Ди. — А не был бы виноват, не оставил бы ей квартиру, которую купил, десять лет подставляя задницу под пули по своим Сириям, Ливиям и Хуивиям.
— Мне было куда уйти, а ей нет, она её просто снимала. И вообще, это здесь при чём? — он явно что-то швырнул, а, может, неаккуратно поставил в раковину. Брякнула посуда.Зашипела вода.
— При том. Что у тебя слабость к шалавам. Ко всем подряд, Вань. Прямо как у Миллера, который всё вспоминал своих несчастных шлюшек.
Это Маркес, возмутилась я. Габриэль Гарсия Маркес! Это он написал «Вспоминая моих грустных шлюшек», в разных переводах по-разному: то несчастных, то грустных. Но Диана и сама поправилась.
— Или это Маркес. Не важно. Важно, что ты чуть в Амстердаме не остался с какой-то Луизой с улицы красных фонарей.
— Правильно говорить: квартал, — поправил Иван, закрывая воду. — Квартал красных фонарей.
— Да хоть бульвар! И хер с ней с той жрицей любви, но замужняя беременная от другого мужика баба — это вообще ни в какие ворота. Может, ещё и женишься на ней? И чужого ребёнка будешь растить?
— Диана, я не буду с тобой это обсуждать, — устало выдохнул Иван.
— А с кем будешь? Может, с Женькой? Может, ей объяснишь, что её мужа не выпустят из тюрьмы, потому что ты трахаешь мадам Барановскую?
Я встрепенулась. Пойду-ка я, пожалуй. И подслушивать нехорошо. И сам разговор мне не нравится. Я даже развернулась, чтобы уйти в полном смысле слова не солоно хлебавши, без кофе, без завтрака, когда Диана добавила:
— Или, может, у тебя есть другой план?
— У меня есть другой план, — твёрдо ответил Иван. — Но, как и всё остальное, тебя это тоже не касается. И, знаешь, что, собирай-ка ты свои вещички и вали домой, чтобы я тебя здесь больше не видел. Займись лучше учёбой, подготовкой к экзаменам, матери помоги, если время некуда девать. Здесь тебе точно делать нечего.
— Ты не можешь меня выгнать! — взвизгнула она зло, обиженно. — Ты здесь не хозяин!
— Я могу. Потому что ты несовершеннолетняя, а я твой старший брат. Собирайся, отвезу тебя домой прямо сейчас.
— А знаешь, я поняла! — выкрикнула Диана, когда вместо того, чтобы постыдно сбежать, я решила сделать прямо противоположное: войти и вмешаться. — Ты такой же как отец!
— Какой?
— Такой! Гулящий! Ты думаешь я не знаю? Мне тут одна ясновидящая выдала: и мать не мать, и отец не отец. Открыла, сука, Америку! Да я и без неё знаю, что отец меня нагулял от какой-то шлюхи, а когда её убили в бандитской перестрелке, притащил законной жене — растить, выхаживать. Что, скажешь не так?
— Ты сейчас свою мать назвала шлюхой?
— Она мне не мать!
— Она погибла!
— И что?! Она путалась с женатым мужиком!
— Всё было не так!
— Да какая уже разница, как! Я чудом выжила. Родилась еле живая. Недоношенная, с простреленной ногой. Уж лучше бы сдохла. Думаешь, каково мне с этим жить?
— Думаю, если кому и можно жаловаться, то только маме, но она за всю жизнь слова плохого не сказала ни тебе, ни о твоей матери. А представь каково было ей, когда отец принёс тебя крошечную, окровавленную, чужую, потому что тоже думал тогда не о себе — больше всего на свете он хотел, чтобы ты жила. Умолял тебя не бросать, выходить, спасти. Ты бы на её месте так поступила? Ты, которая только что кинула мне в лицо: чужого ребёнка будешь растить?
— Простите, что вмешиваюсь, — остановилась я в дверях. — Но вам и правда лучше разъехаться по домам. Всем, — смерила я взглядом всклокоченную с красными щеками Диану, идеального в любое время дня и ночи Ивана.
— Допизделись, — резко выдохнул он и повесил голову на грудь.
— Лучше и не скажешь, — натянуто улыбнулась я, прошла к столу с кофемашиной и, стоя к ним спиной, стала наливать кофе.
