Она больше ничего не говорила. Не кричала. Не спорила. Даже не вытирала слёзы. Просто молча смотрела на меня и всё.
И я просто смотрел на неё, стараясь запомнить каждую чёрточку её любимого лица, выжечь, вырезать, записать кровью и хранить в памяти до последнего вздоха.
— Емельянов, — громыхнула дверь.
— Сергей! — кинулась она. Обхватила. Прижалась.
— Не плачь обо мне, — прошептал я.
И… не обнял.
Подал руки за спину, подставив их под наручники.
Они с лязгом защёлкнулись.
Вот и всё.
Глава 22. Моцарт
Не помню, как я шёл. Куда. Как оказался в палате.
Помню, что притихший Патефон не лез. А большего мне было и не надо.
— Ты представляешь, собаки чуют смертников по запаху, — ударил он пальцами по смятой газете, — один канадский учёный вывел действие стресса пожизненной тюрьмы на организм человека, так называемую кривую… Си-лье, — прочитал он по складам. — Первый год осуждённый ещё осознаёт себя в новых условиях сверхизоляции, а потом превращается в биоробота: выполняет команды не задумываясь. Тогда и возникает специфический запах, организм начинает разваливаться.
— Ну спасибо, — пролежав несколько часов краду молча глядя в потолок, я сел. — Это что у тебя? Вестник «Чёрного Дельфина»?
— А ты думаешь нас отправят туда? — встрепенулся он.
— Думаю, нас отправят на прогулку, — кивнул я, обращая его внимание на характерные окрики из коридора.
Первый раз мы вышли на тюремный двор вдвоём.
Проходя мимо здорового амбала с замотанной бинтами башкой, я толкнул его плечом.
— Серый, ты охуел что ли? — зашипел на меня Патефон и поспешно развернулся на злобный окрик. — Простите, уважаемый, — клал он амбалу поклоны чуть не в пояс. — Случайно он, оступился. Болезен, еле на ногах стоит.
— А сам он немой что ли? — недовольно прогудел амбал.
— Так… да, — ткнул меня Патефон локтем в больной бок, словно копытом лягнул, невольно заставив согнуться.
Амбал дёрнул башкой, ухмыльнулся, но отстал.
— Ты какого хера нарываешься? — ткнул меня Патефон ещё раз, когда мы развернулись. — Тебе жить реально надоело? Ты знаешь, кто это? Этот мудак жену с тёщей завалил, на крик сосед прибежал, и того порешил. Ему терять нечего, у него или пожизненное, или вышка.
— А с башкой у него что?
— Говорят, о стену в камере бился, пока башку не расколол. Может, буйно-помешанного из себя строить решил, может, и правда не все у него дома. Ты осторожнее ходи. Или всё, с женой расстался и списал в себя в утиль?
— Не дождёшься, — прошипел я сквозь зубы, исподтишка наблюдая, как расходились надзиратели, что набежали, сгруппировались, напряглись, сжали в руках дубинки, приклады автоматов, когда наметился конфликт. — А это там кто, худой такой, высокий, набор костей и банка гноя, и ещё с ним несколько таких же хилых, особняком?
— Туберкулёзники, я ж тебе говорил, — махнул Колян рукой. — Их даже привозят в автозаке персонально. Завтра вот нового привезут. И в тюрьме содержат особняком. И в храм водят отдельно от всех.
— Ты и в храм ходишь?
— А как же! В тюрьме, Серый, как на войне, неверующих нет. А в СИЗО храмы особо почитаемы. Здесь люди ещё надеются на лучшее: на освобождение, условное, малые сроки, молятся истово, каются искренне, к батюшке с покаяниями ходят охотно. Красиво там, в храме, — мечтательно задрал он лицо к небу, удобнее усаживаясь на лавке. — Торжественно. Особенно, когда колокола бьют.
— А когда они бьют?
— Так по праздникам, — посмотрел он на меня как на дебила. — Завтра, например, будут бить.
— А завтра почему? В честь приезда нового туберкулёзника?
— Вот ты… — покачал он головой, — не просветлённый, а! Ты не православный, что ли, Емельянов? Покров завтра! Осень с зимой встречаются. Первый снег покрывает землю. Крестьяне огородно-полевые работы до него завершают, после — скот не выгоняют на пастбища. Сезон осенних свадеб начинается, да девичьих посиделок, — широко улыбнулся он.
— Так ты, значит, завтра в храм на службу идёшь?
— Мне следак разрешение подписал, имею право, — вздрогнул он и зябко поёжился. — Холодает. Как бы и правда завтра снег не пошёл.
— А ты откуда знаешь, что туберкулёзника завтра привезут? — нахмурился я.
— Так это, — оглянулся он, не подслушивает ли кто и понизил голос.
— Валька сказала, — ответил Патефон.
— Твоя докторша?
Колян довольно улыбнулся. Она ведь ему и правда нравилась. Да и он ей, похоже.
— Ты же помнишь, я тебе говорил, что сначала хотел на автозаке бежать? — Я кивнул. Он снова оглянулся, кашлянул и продолжил: — План был простой. Это Валька мне предложила. Доктор, как туберкулёзного привезут, обязана после него фургон обработать. Происходит это так. Она обряжается в химзащиту, санитара с собой берёт или кого покрепче, сидящего по двести двадцать восьмой за наркоту из хозблока, они на облегчённом режиме содержания, его тоже в такой скафандр рядит, берут флягу с дезинфицирующим составом, и они в четыре руки весь фургон от туберкулёзной бациллы опрыскивают.
— От палочки. Туберкулёз вызывает палочка Коха.
