— Ох, это редкий дар — такая память. С ней, уверена, вы в любой области будете востребованы, — ловко обогнула она Бринна и склонилась над изнанкой доски, ткнув свой острый нос в остатки какой-то бумажки. — Это, случайно, не Эрмитажа ли печать?
Твою мать!
Она за уголок, откинула загнутый мамой на картину лист и склонилась ещё ниже, буквально обнюхивая картину.
— Эрмитажа, — невозмутимо кивнула ма. — Только не настоящая. Скипидар чувствуешь? Даже не выветрился ещё. Совсем свежая подделка.
Та покрутила носом.
Потом с недоверием посмотрела и даже обнюхала свои нарукавники.
— Да что я могу чувствовать, я же вся в краске.
Но не сдалась. Может, нос её и подвёл, но глаз-то был намётан. Она нащупала висящие на груди очки, нацепила на нос. И снова склонилась.
— Какая на редкость хорошая работа, — повела она пальцами по стыкам досок.
Бля-я-ядь!
Мы дружно склонились вместе с ней. И я честно посматривала на тяжёлый латунный канделябр, стоящий на соседнем столе, не зная, как ещё от неё избавиться, когда мама вдруг сказала:
— Что там слышно о Загорском?
Я видела, как незаметно она вытерла испачканные, видимо, тем самым скипидаром пальцы о ненужный листок, оставив жирные следы, смяла его и кинула в урну.
— О Загорском? — удивилась Оксана Евгеньевна и вдруг распрямилась. — Так ты разве не знаешь? Всё, уходит он.
— Как? — всплеснула мама руками. — Он же был бессменным директором музея лет… — она задумалась. — Когда я пришла сюда молодым специалистом он уже был директором. И с той поры минуло ещё тридцать с лишним лет…
— Так вот уже и пора, — к нашему облегчению, сняла она очки и понизила голос, доверительно склоняясь к маме. — Уж не знаю, сам он уходит или его «ушли», но, ходят слухи, новый директор выходит на днях. И хочет начать с архивов. В первую очередь перетрясти все запасники, сделать новые выставочные залы. Ох, боюсь, у нас работы добавится!
— Новые залы? — проворно заворачивала мама края бумаги на картине. — Да что ты говоришь? А какие?
— Точно я не знаю. Но, говорят… — она склонилась ещё ниже к её уху, и я не слышала, что именно она сказала, зато хорошо видела мамин кивок в сторону бухты шпагата.
Едва успела передать ей конец, когда за моей спиной вежливо кашлянули.
— Добрый вечер!
— Иван Дмитриевич, — встрепенулась мама в сторону вошедшего. — Я как раз заканчиваю с вашей картиной. К сожалению, должна вас огорчить…
Любопытная тётя вскинула брови, поджала напомаженные губки, и нашла для своего пристального изучения новый арт-объект, а точнее произведение искусства — нечто на стыке совершенной античной скульптуры и современной живописи — с идеальным разворотом плеч и яркими синими глазами, подведёнными двойными рядами рестниц, словно углём.
— Да, к сожалению, — перебила она маму, и, приосаниваясь, подошла к Ивану, — совсем-совсем новодел. Елена Григорьевна, думаю, уже подготовила вам подробное заключение. Но, если будут какие-то вопросы, можете обратиться напрямую к нам в отдел реставрации, — движением фокусника извлекла она из кармана фартука визитку и протянула.
— О! Спасибо… Оксана Евгеньевна, — прочитал Иван и поднял на женщину глаза. — Всенепременно.
— Всенепременно? — ржали мы в голос, затаскивая картину в мамину квартиру.
Я открывала и держала двери. Иван с Антоном несли, шурша бумагой.
Мама, чтобы не вызывать лишних подозрений, осталась ещё попить с любопытной коллегой чайку и разузнать подробнее последние новости.
— Тебе не кажется, что эта внезапная смена руководства музея тоже касается коллекции Вальда? — в машине по дороге домой спросила я Антона.
— Даже мне так кажется, — ответил Иван.
— Шувалов сам решил найти то, что спрятал наш отец? — Бринн.
— И не успокоится, пока не раздобудет всё, что ему надо, — согласился Иван. — Граф входит в попечительский совет музея. Совет хоть и носит рекомендательный характер и не вправе вмешиваться в музейную деятельность, но это деньги, это спонсоры. А деньги в искусстве всегда решали всё.
Я не могла с ними не согласиться.
Не скрывая радостного возбуждения, что ещё кипело в крови после нашей первой удачи, мы поднялись к Руслану, понимая, что расслабляться пока рано. И головоломку надо расшифровать как можно быстрее, иначе смена руководства может сильно нарушить наши планы.
Всё веселье сняло как рукой, когда в библиотеке нас встретил адвокат.
Его и прежде суровое лицо, сейчас особенно не предвещало ничего хорошего.
— У меня не самые лучшие новости Евгения Игоревна, — встал он мне навстречу. — Как вы знаете, в пятницу у нас суд. И, вероятно, к делу будут приложены новые эпизоды.
Всё похолодело у меня внутри.
— Какие эпизоды?
— Доказательства некоторых совершённых Сергеем Анатольевичем проступков семнадцатилетней давности, — явно подбирал он менее болезненные для меня формулировки, — против которых у защиты нет аргументов.
— Изнасилование? — догадалась я. — Но Настя жива, она в монастыре. Она может дать показания! Может доказать, что он этого не делал! Дело было сфабриковано!
— Жень, — обнял меня за плечи Бринн.
