— Хуялочка! — огрызнулся Патефон. — Какая разница! Главное, не видно кто там в этом скафандре: санитар, заключённый. А в автозаке под сиденьями ящики. Если в них залечь, то можно далеко за пределы тюрьмы уехать, до самого гаража.
— А охрана автозака не пойдёт проверять, прежде чем из СИЗО выехать?
— После туберкулёзника и яда, которым там всё зальют? Они что сами себе враги? — хмыкнул он. — Они машину у себя в гараже до утра как минимум оставят и не сунутся.
— Или автозак можно по дороге остановить, — подумал я вслух.
— Чтобы по дороге, это, Серый, надо связь с волей держать. Да и вообще, чтобы так бежать, надо много условий, и чтобы все разом срослись. Туберкулёзников их, знаешь, не каждый день сажают. Под приезд болезного надо ещё в лазарет успеть залечь. А они, может, в это СИЗО повезут, а, может, в другое. От наличия мест зависит. От финансирования. Для них же особые условия содержания положены, — пустился он в философствования о сложностях монетизации тюремной системы.
Я перебил очередной поток его красноречия:
— Ну твоя доктор же знает?
— Ну моя-то знает, её же непосредственно начальник тюрьмы предупреждает, но буквально накануне, когда она уже сделать ничего не может, чтобы я в лазарете оказался. А драку с последствиями я могу в любой день устроить. Главное, чтобы Валька заранее мне этот шприц с лекарством дала. Упаду замертво. Она меня в мешок. А на труповозке, что зэков окочурившихся вывозит, у неё товарищ работает.
Я недоверчиво скривился: он, правда, не понимает, что всё как раз и срослось?
— Повезло тебе с Валькой, — усмехнулся я.
— А-то! — довольно поскрёб он шею, выдвинув вперёд подбородок. — А ты к чему спрашиваешь-то?
— Да как тебе сказать, чтобы не обидеть, — пожал я плечами и встал. — Новый план у нас, Коля. И завтра мы воплощаем его в жизнь.
— К-как новый? — принялся заикаться Патефон. — К-как завтра? — бежал он за мной, едва поспевая. — Так ты всё же решился? Не будешь ждать?
— Чего? Милостей от природы? Или ты думаешь мы тут до морковкина заговенья будем мечтать о том, что надо бы свалить? Нет, Коля, такой случай даётся раз в жизни, да и то не каждому. Организуем массовый побег, — шепнул ему, и остановился, увидев Катькиного отца. — Иди-ка погуляй, — цыкнул на Патефона. Достал из халата сигаретку. Неторопливо прикурил, затянулся, подставив лицо скудному осеннему солнцу.
Только зорко наблюдал из-под прикрытых век за происходящим. А когда Катькин отец встал с другой стороны урны и тоже прикурил, как мог коротко, прикрываясь рукой с сигаретой и делая вид, что напеваю себе под нос, озвучил, что ему завтра нужно сделать.
И не только ему. Но время других инструкции пришло потом, в нужнике. На мне временно была камера с микрофоном. Её успел передать адвокат во время последней встречи: мои парни проверяли действуют ли тюремные глушилки на наше оборудование. Как и ожидалось — нет. Завтра камеру я должен оставить в кабинете начальника тюрьмы, о встрече с которым договорился. А пока заклеил на руке пластрырем и использовал по максимуму только микрофон, отдавая распоряжения.
То, что парни найдут возможность наладить связь я даже не сомневался. Не сомневался и в том, что моя «левая рука» сумеет сохранить это в тайне от «правой» — Шило и его группа всегда работали особняком. На то они и оперативники. Но получится ли всё как я задумал, пока было под вопросом.
В любом случае будем решать проблемы по мере их поступления.
— Твоя доктор на смену заступает во сколько? — продолжил я разговор с Патефоном уже в палате.
— Нет, я, конечно, понимаю, что тебе сейчас лишь бы чем-то себя занять, а не гонять в башке встречу с женой, — ершился Колян: мысль о том, что уже завтра надо выбираться, похоже, пугала его до усрачки. — Но с меня, сука, только мочеприёмник сняли. Я, можно сказать, только жить начинаю…
— Слышь, почтальон Печкин, ты либо завтра свалишь отсюда, либо тебя завтра выпишут и отправят в общую палату, а на следующей неделе — по этапу в Воркуту. — И будешь ты семь дней чифир глотать, чтобы не ссать в свой новый мочеприёмник. Поэтому делай, что говорят. Я сказал, что я тебя вытащу, я тебя вытащу. Верь мне, Коля!
— Да я-то верю, — пробубнил он себе под нос, повесив голову. — Я же не за себя, за тебя боюсь. Когда ты в отчаянии, Серый, дури в тебе много.
— Дури во мне всегда полно, — встал я лицом к окну. Поднял палец, чтобы он заткнулся, и взмахнул руками под первые аккорды минуэта сорок первой мажорной симфонии Моцарта, что как раз под настроение зазвучала в голове.
Пять минут спустя я опустил руки и подумал о том, что завтра в это время Патефон уже будет на свободе. Катькин отец на пути к ней. Ну и я где-то недалеко. Должен быть недалеко, если я ничего не упустил.
Но до этого ещё предстояло много чего сделать.
Например, встретиться с начальником тюрьмы.
Встречей, точно по моему плану, и заканчивался этот сраный день в тюрьме, когда я разбил сердце моей девочке.
Глава 23. Моцарт
