И я точно знал, что уносил: прямо над нами небо взорвалось цветным фонтаном — эти засранцы, улетая, запустили фейерверк.
Всё резко стихло.
И в этой пронзительной тишине мне на лицо упала снежинка.
Он всё же пошёл, первый снег, улыбнулся я, закрывая глаза. На Покров.
Глава 24. Евгения
— Он жив?
Я обвела взглядом напряжённые, неподвижные лица.
И только, когда адвокат сдержано кивнул, присела на краешек стула.
Мысленно я, конечно, рухнула, колени подкосились, сердце зашлось и вдох облегчения застрял в горле. Но внешне осталась бесстрастной.
После того, как он сказал: «Живи дальше и не плачь обо мне» я словно окаменела.
Но ничего никому не сказала.
Я не могла сказать этого вслух, не могла, потому что, если я скажу — это станет правдой, настоящим, сбывшимся, а я не хотела, чтобы это сбылось.
Потому что пока он жив, пока я жива, ещё ничего не закончилось.
И, клянусь, когда всё закончится, я перекрашу стены этой чёртовой библиотеки в ненавистный мне розовый цвет и сделаю из неё кукольный дом. Ну, почему все худшие новости мне сообщают здесь?
Прошлый раз, когда вернулась из тюрьмы, я сказала только два слова: вытащите его!
Нет, я рявкнула:
— Вытащите его!
И на все расспросы добавила ещё громче:
— Вытащите его, твою мать! Во что бы то ни стало! И ни о чём меня не спрашивайте!
Я и сама решила: сделаю что угодно. Подвешу Барановского за яйца. Придушу собственного отца, если его место понадобится Сергею. И собственноручно выпущу Шувалову кишки, если он не отстанет от Моцарта. Я была зла настолько, что послала в жопу куратора, когда тот позвонил узнать почему меня не было в универе.
«В жопу универ! — швырнула я на кровать телефон. — Сейчас у меня есть дела поважнее».
— Что случилось? — бросил Иван на пол тяжёлую спортивную сумку, с которой зашёл вслед за мной.
— В тюрьме был бунт. Патефон сбежал. Сергея избили. Он в изоляторе медсанчасти, — ответил адвокат.
— Не хочу даже спрашивать кто устроил бунт, — выдохнул Иван. — Как он?
— Терпимо. В сознании, но пока на лекарствах. Сломан нос. Два ребра. Повреждено лёгкое. Ну и, возможно, другие органы. Спустя сутки станет ясно: состояние или стабилизируется, или ухудшится.
— А почему в изоляторе? — сел на стол Антон, и только играющие на скулах желваки выдавали, что он чувствует.
— Потому что начальник СИЗО рвёт и мечет. У них вроде как был уговор на маленький управляемый бунт, который устроит Моцарт, а «хозяина» тюрьмы за это повысят. А теперь за побег подследственного его легко могут и уволить, и звёздочки с погон поснимать, — качнул адвокат с пяток на носки. — Теперь свидания с Сергеем Анатольевичем строго запрещены даже мне. Ни визитов, ни передачек, ни писем. Но… есть и плюс, — посмотрел он на каждого в комнате по очереди, кроме Сашки, что зашла вслед за Иваном тихо как мышка и встала у него за спиной. — Суд будет отложен по состоянию здоровья фигуранта. Так что, дай бог, у нас есть лишняя неделя.
Нет, вздох облегчения не прозвучал. Как не прозвучало и «если он поправится». Но мы приняли это к сведению.
— Спасибо! — встала я и посмотрела на адвоката, словно ждущего чего-то ещё. — Думаю, вам есть чем заняться? Потому что нам есть, — смерила я его взглядом и развернувшись спиной, пошла к Руслану за его неизменными мониторами.
— Да, конечно, — откланялся адвокат. Когда я обернулась, он уже вышел.
— А это у вас что? — показал Антон на объёмную сумку.
— Это у нас сто миллионов, — выдохнул Иван.
— Вы их забрали? — удивился Бринн.
— Мы?!
Иван ничего не сказал, размахивая руками у меня за спиной, но я видела эту живописную пантомиму в отражении выключенного монитора. Как он показал на меня, потом взялся за горло двумя руками и выпучив глаза одними губами произнёс: зверюга!
— Ну, может, я немного и перегнула палку, когда сказала, чтобы Барановский засунул свои сомнительные услуги в задницу, и уже заранее её разрабатывал, потому что, когда вернётся, Моцарт вывернет его наизнанку через жопу, — развернулась я, и, сложив руки на груди, оперлась спиной на стол. — Но зато очень действенно. Хотя бы деньги мы вернули.
— Не соглашусь, — усмехнулась Сашка, прямо в пальто заваливаясь на диван. — Про свидетельство о браке, которым он может подтереться, а потом прилепить на свою вспотевшую рожу, было очень даже к месту. Моцарт дал добро — юристы только что вручили мне свидетельство о разводе, — помахала она гербовой бумагой.
— Поздравляю, — мрачно развернулась я к Руслану, стараясь не думать о том почему Моцарт дал ей добро на развод. Он словно приводил в порядок дела: всех отпустил, простил, простился... — У тебя есть новости?
— Да, — подвинул он лист, не скрывая улыбку. — Я разгадал код. Как ты и говорила, он оказался проще простого. Просто надо было понять, как им пользоваться.
— И как же? — рванул к нам Бринн.
Написанные на листе символы говорили сами за себя:
0 1 2 3 4 5 6 7 8 9
С Е Р Ё Г А 0 1 2
3 4 5 6 7 8 9
— То есть все цифры надо было всего лишь сдвинуть? — тыкал он в лист пальцем, толкая меня плечом. — На шесть?
— Да, — кивнул Руслан. — Тогда, где был «0» станет «3».
— Где «5» — «8», — провела я ногтем линию вниз.
