Увернулся от увесистого кулака, летящего мне в голову. Присел, обхватил его за рыхлое туловище. Упёрся ногами, подсёк и всё же повалил — пришла его очередь валяться в грязи.
Этого он мне простить, конечно, не мог. И тоже встал. И тоже кинулся.
Мелькали кулаки, руки, ноги.
Мы сплёвывали грязь и кровь.
Падали и вставали.
И снова падали. И снова вставали.
Я видел его сломанный нос. Заплывший глаз. Разбитые губы. Уверен: я выглядел не лучше. Боль срослась с телом, став его частью. Кровавая пелена перед глазами уже не проходила. Но сквозь неё я, наконец, увидел, как из ворот распределительного пункта выехал автозак. Медленно, не торопясь, лениво ехал он за спинами улюлюкающей толпы в арестантских одеждах. Значит, мне пора сдаваться.
Упасть, прикрывшись руками. И дождаться, когда вмешаются надзиратели. Начнут махать своими дубинками, разнимая дерущихся, разгоняя «болельщиков».
Я так и сделал — причин геройствовать у меня не было ни одной: не обосраться бы!
Дубинки исправно замолотили по телу. Я поднял руку и что-то крикнул. То, что сказал мне крикнуть Патефон — знак, сигнал, чтобы «свои» отбили, пришли на помощь.
И «свои» пришли — рванули, расталкивая толпу надзирателей.
Во дворе невысокого санитарного корпуса было не так много людей — подавить их сопротивление было несложно.
Пусть маленький, местечковый, но это всё же был бы подавленный бунт — хитрый начальник тюрьмы мог с чистой совестью прикрутить на свои погоны по новой звёздочке.
Но о том, что может пойти не так, не знали ни я, ни он.
Позади санитарного стоял большой шестиэтажный тюремный корпус, и чего никто не мог ожидать, что его сидельцев так не вовремя тоже будут конвоировать в храм.
А какой мужик, зэк он или нет, пропустит драку?
Смяв оцепление, эта колонна сидельцев тоже ринулась в бой… и всё смешалось.
Кто что орал, куда бежал, кого бил — смешалось настолько, что я с трудом понимал откуда и куда бегут эти люди, кого больше: надзирателей или сидельцев, и что вообще происходит. Одно было ясно точно: валяться сейчас не время, а то затопчут. И хорошо бы забиться в какой-нибудь тихий уголок и пока не отсвечивать.
И я бы забился, посмотрев на свои любимые лавочки у стадиона. Только меня за шкирку схватила ручища и развернула.
— Я с тобой ещё не закончил, — зарычал амбал, которого, как и меня, надзиратели бросили, ринувшись усмирять толпу.
— Ах ты настырный урод! — зарядил я ему в табло.
Встряхнул ушибленную руку. А он даже не пошатнулся. И снова попёр, как медведь-шатун, не разбирая куда, не видя вокруг ничего, кроме одной цели — покончить со мной здесь и сейчас.
Уже кричи не кричи, тяни руки не тяни — помощи больше ждать неоткуда.
И пощады тоже.
Его огромные кулаки роняли меня на землю снова и снова. И всё тяжелее, труднее и медленнее я вставал. Всё труднее и медленнее давался каждый замах, каждый удар. Каждый вздох. Голова гудела и кружилась. Ноги не держали. Руки уже не поднимались.
Но словно удар под дых оказался не очередной апперкот амбала — весь воздух из груди выбила сцена, что заставила меня замереть.
О, нет! Нет-нет-нет! Я чуть не взвыл от досады, когда увидел, что толпа зэков остановила автозак и теперь раскачивает его, чтобы повалить. Бьёт стёкла. Ломает двери.
Минус один.
— Проклятье! — выругался я, но даже не успел сплюнуть кровь, когда очередной удар сбил с ног.
Амбал прыгнул сверху, ломая рёбра и уже не дал мне возможности даже пошевелиться. Я словно тонул, вдруг резко утратив звуки, словно упал в воду — лёгкие заливало кровью, невыносимая тяжесть будто тянула на дно.
В этой тишине было так хорошо, так спокойно, и так хотелось поверить, что всё закончилось. Ведь всё закончилось? Вот она, моя девочка, улыбается, поправляя волосы: «Дурак ты, Емельянов! Конечно, я тебя ждала…»
Она ждала… Она не поверила, что я могу её бросить… Моя!..
Я блаженно улыбнулся.
Ускользающее сознание тихо констатировало: минус два.
Но тут же в него вдруг ворвался звон.
Звон церковных колоколов. Громкий, мелодичный, торжественный.
И в этот момент я нащупал в кармане шприц.
— Не дождётесь! — рванул я зубами стопор поршня, как чеку, и всадил иглу амбалу в плечо.
— Так-то лучше! — спихнул я его резко обмякшее тело с себя, хватая ртом живительные крохи воздуха.
На губах пузырилась кровь.
Резко завоняло дерьмом. Я усмехнулся: ну, хоть в мешке для трупов теперь потащат не меня, но и обосрался не я.
— Сергей! Сергей, ты так? — приподняли чьи-то руки мою голову.
— Леонид Михалыч? — я болезненно скривился. — Прости.
— Да брось! Тут, сам знаешь, лотерея: повезёт или нет, твоей вины никакой, — поспешно сняв, подсунул он мне под голову свою арестантскую куртку. — Мне, можно сказать, повезло.
— Как? — закашлялся я.
— Выбрался под шумок, с толпой смешался, — перекрикивал он всё ещё бьющие колокола.
Потом раздался лай собак — их всё же выпустили, злющих натасканных ротвейлеров. Потом — голос начальника тюрьмы в мегафон.
Но я слышал то, чего он не мог перекричать — звук винтов вертолёта.
Вертолёта, что на сброшенной вниз лестнице, уносил на волю Патефона.
