Я опять не могла сдержаться, и понимала это. Даже в голос проскользнули истеричные нотки. Но я устала. Я искренне пыталась соответствовать званию жены герцога. А этот… муж! Герцог! Опять говорит со мной о женщине, за которой волочился, как шлейф платья невесты где-нибудь на юге. Только невеста была даже не его, предпочтя больше приобрести влияния и власти. Как тут сдержишься? Сама Анна наверняка смогла бы, а я, к сожалению, нет.
— Нет, разумеется не должна была, — согласился он, отчего я даже рот закрыла обратно. — Даэ фир Даланна устроила этот визит и против моей воли тоже. Если хочешь знать, я писал ей накануне и говорил о том, что в ближайший год как минимум наши встречи невозможны в любом виде. Она поступила по-своему.
Его лицо, казалось, не выражало вообще никаких эмоций. И говорил он настолько ровным тоном, что походил на магический конструкт, а не на человека. Я испытала небывалое по силе желание его встряхнуть, потому что это было совершенно невозможно! Если что-то случилось, почему нужно снова и снова обсуждать Анну! А я? Я могла поступить по-своему?! Это я и сказала.
— И я тоже поступила по-своему. Запретила лезть в устройство бала. Не нужна мне такая помощь, себе пусть поможет, — процедила мрачно.
Рэй вздохнул и закатил глаза.
— То есть, влезла в прямой конфликт, хотя я просил тебя этого не делать, и потерпеть до конца бала, — всё тем же странным тоном констатировал он. — Я надеюсь на благородство с её стороны, потому что иначе она тебя перемелет в муку. А разбираться с вами обеими мне. При том, что у меня хватает более серьёзных проблем, которые гораздо важнее попыток доказать, какая женщина главнее.
— Я не буду терпеть, когда меня держат за пустое место, слышишь! Я живая. И если уж ты имел глупость жениться на мне, а не на своей обожаемой Анне, то и распоряжаться буду я! Или возвращай откуда взял, а терпеть этот фарс я не буду, слышишь? Не буду! Не буду! Не буду!!!
Я и сама не знала, откуда во мне проснулся капризный злой ребёнок, но из глаз брызнули слёзы, и я совсем перестала контролировать, что говорю. Разве что не кричала — шептала, но на повышенных тонах. Кто бы мог подумать, что я так умею. Только это даже не умение было — иначе не получалось, и всё тут. Если бы у меня в руках что-то было, я бы швырнула это в Рэйнера, но к его счастью я пришла с пустыми руками. Поэтому рухнула сама на кровать, и отвернулась. Не было ни малейшего желания с ним говорить. Половина от хорошего отношения неожиданно оказалась неприятнее, чем его отсутствие. И я не могла понять, что мне с этим делать.
Некоторое время стояла тишина, хотя я была уверена, что он накричит в ответ. Но я слышала лишь собственные всхлипы и почему-то тяжёлое дыхание Рэйнера. А потом кровать скрипнула, и перина промялась под чужим телом. Мой недосостоявшийся супруг лёг рядом, и обнял меня со спины. Я дёрнулась было, отстраняясь, но он удержал меня в объятиях. Я снова почувствовала запах терпкого винограда и нагретой солнцем кожи, а ещё поняла, что вырываться всерьёз мне не хочется. Хотелось — плакать, и стукнуть его чем-нибудь. И чтобы не отпускал.
Рэй продолжал молчать, зато начал медленно гладить меня по волосам, и время от времени утирать слёзы. А я всхлипывала и не могла остановиться. Сама не смогла бы объяснить, почему я плачу именно сейчас, но это были слёзы по всему и сразу. По настоящей маме, которую я никогда не знала. Дому, в котором мне не нужно ни с кем воевать. Взаимной любви. Глупому балу, который нужно было провести. И даже по всякой ерунде, вроде мягкой игрушки, которую даэ Белинда выбросила, когда я посмела прилюдно назвать её по имени, а не матушкой. Словно прочитав мои мысли, Рэйнер тихо спросил:
— Почему ты называешь королевскую кобру — матушкой? Она ведь так и не стала тебе матерью, ни формально, ни фактически.
Я думала, мы продолжим говорить про Анну. Поссоримся. Я наговорю ему ещё больше гадостей. А вместо этого Рэй внезапно задал вопрос обо мне, и я от неожиданности даже перестала плакать. Наверное, он на это и рассчитывал. Но я всё равно ответила:
— Я узнала, что она мне не мать, наверное, раньше, чем научилась ходить. Но когда я однажды назвала её не мамой, а по имени, подражая кому-то — меня сначала выпороли на конюшне, как служанку, а потом три недели держали на хлебе и воде. И при любом удобном и неудобном случае она спрашивала, как я должна к ней обращаться. И если я слишком медленно отвечала, наотмашь била по лицу ладонью. Она всегда любила носить много перстней, так что это было больно. Наш семейный лекарь меня лечил, а потом всё повторялось. Но я так и не смогла после этого называть её мамой. А вот матушкой… ей нравилось. За это она меня не наказывала. Так и прицепилось. Не мама, потому что никогда она ею не была. А своё, отдельное слово. Я, наверное, уже и не смогу называть её иначе.
