Катя любила Вовку и отдалась ему до свадьбы. Скрыть грех не удалось, потому что стал расти живот. В животе вызревал сын Толик. Свекровь (мать Вовки) не разговаривала с Катей, поскольку презирала. Дать до свадьбы – позор несмываемый. Свекровь была дура старой формации и не разговаривала с Катей больше никогда, ни после свадьбы, ни после рождения Толика. Катю это задевало, но что поделаешь. Старших надо уважать, и она уважала через силу.
Сейчас, уехав из дома за тридевять земель, Катя легко вздохнула. Но возникла Кобра, не лучше.
Единственный раз Катя видела на ее лице человеческое выражение. Катя поставила под мойку мышеловку, а именно картонку, намазанную липким клеем, и на картонку налипло шесть мышей – папа, мама и четверо мышат. Они не могли вытащить из клея свои тонкие лапки и отчаянно пищали.
Вовка пришел в дом, чтобы вытащить из-под мойки картонку со страдальцами. Спросил: «Ребята, как настроение?» Взрослые мыши осознавали свой конец, а маленькие ничего не понимали и пищали во все горло. «Плохое настроение», – заключил Вовка и посмотрел на Кобру. И очень удивился. Ее лицо было страдальческим. Она сочувствовала мышиной семье. Это единственный раз за весь год, когда Кобра стояла тихая и складка на ее лбу звучала по-другому. Это была музыка глубокого сочувствия и сострадания.
Вовка вынес картонку на улицу и выбросил ее в мусорный бак. Мыши были отправлены на произвол судьбы. Пусть как хотят, так и выбираются. Во всяком случае, еды там сколько угодно.
Несмотря на жизнь в рабстве, Катя была счастлива по-своему. Вовку не номинировали на Нобелевскую премию, но Катя все равно чувствовала себя на пьедестале, потому что любовь – это самый высокий пьедестал. От Вовки пахло свежеструганым деревом. Он говорил теплые слова и смотрел теплыми глазами. А впереди, как звезда пленительного счастья, мерцал грузовичок. И не надо будет ездить на заработки. Можно сидеть дома и процветать и никому не подчиняться. Была мысль – купить «газель» и возить людей в Москву и обратно. Но «газель» дороже, плюс куча справок и куча взяток. Пассажирские перевозки – это не то что перевозить арбузы. Другая ответственность. Если перевернется грузовичок – это материальный убыток. А перевернется «газель» с людьми – тюрьма. Решили остановиться на грузовичке.
Во сне Вовке снились дыни и арбузы и лента дороги, которая наматывалась на колеса грузовичка.
А Катя и во сне продолжала бояться того, что Кобра застукает Вовку. Подсознание выдавливало страх.
Питались Катя и Вовка самостоятельно. Экономили свирепо, но у Кати все вкусно, как в ресторане. Даже лучше. Однако все стоило денег. Даром ничего не давали. Предстояло жить в рабстве у Кобры полтора года, не меньше. А может, и два.
Деньги Катя складывала в серую сумочку из кожзаменителя. Там уже лежали десять тысяч долларов, завернутые в пищевой пакет. Эта пачка толщиной в палец грела душу, как солнце в зените.
Катя и Вовка перетащили в Москву своего сына Толика, вернувшегося из армии.
Толик устроился работать на стройку в бригаду с таджиками. Хозяин – брюнет, непонятного рода-племени. У хозяина было невыговариваемое имя-отчество. Имя начиналось на «я». Таджики звали его Яша. Так проще.
Прораб – жадный хохол. Кормил только куриными частями: крыльями, шеями и головами. Суп получался мутный, но куриный запах присутствовал.
Иногда таджики затевали плов на костре. Угощали прораба. Он жрал большой ложкой, а таджики ели руками.
Таджики не халтурили, работали хорошо. Не пили. Молились. Расстилали коврик, и – вперед: «Бисмиляй, рахман, рахим…»
Дом ставили деревянный. Бревна везли из Сибири. Особое дерево. Не гниет. Практически вечное.
Между бревнами клали натуральную паклю, а не современные аллергенные материалы. Дом получался экологически чистый, полезный для здоровья.
Катя страдала оттого, что Толик далеко, на другом конце Москвы. Как он там спит? Что ест? Чем укрывается?
Катя любила сына страстно, с первой минуты его появления на свет. И даже раньше.
Помнила каждую мелочь. Например, он трехлетний обжег палец и ходил с поднятым пальчиком, подвывая. Катя дула на пальчик.
А еще помнила, как однажды надела на Толика красный комбинезончик и отправила его гулять с бабушкой, а сама – в магазин по хозяйству.
Был февраль. Гололед. Толик увидел на улице Катю и рванулся к ней. И поскользнулся, грохнулся, рассек губу о мерзлую землю. Пошла кровь. Его зубки стали розовыми от крови. Толик заплакал, но подхватился и рванул к Кате. Соскучился. Не мог без нее ни минуты. Катя качнулась к сыну навстречу, подхватила на руки, подняла, жадно всматриваясь в драгоценное личико со светлой челочкой.
Плачущий, пострадавший, преданный…
Эта картинка запечатлелась в ее сознании. Время ее замуровало, как муху в янтаре. В Кате никогда не ослабевала любовь к Толику, и как бы он ни вырос, все равно оставался маленьким – тем самым с розовыми зубками, плачущим и верным.
Иногда, став постарше, вопил на весь дом: «Шо-ко-лад-ку!!»
И Вовка начинал вертеться, как собака вокруг своего хвоста, – где взять ребенку шоколадку? И находил выход. Любил сына больше, чем себя.
