- Он у вас алкоголик, поэтому больше всего страдал от нехватки спиртного. На что он только не шел, чтобы добыть себе выпивку: и сбегать пытался, и санитаров подкупить, и спирт украсть. - Федор хмыкнул. - А однажды добрался до кладовки, где химикаты хранились, мор тараканий, щелочь - посуду оттирать. Там и напился какой-то гадости. После этого отказали почти все органы, была полная парализация конечностей, атрофия мозга. Он и теперь ничего не соображает, мозг умер без кислорода, когда он перенес клиническую смерть, ничего не поделаешь. Но сидеть он сидит. - Потом добавил: - Когда посадишь.
Егоров зло пнул стул, подошел к отцу, нагнулся, пристально посмотрел в его водянистые, пустые, безучастные глаза.
- Ты слышишь меня, отец? - Федору казалось, что тот притворяется. А вот сейчас как полыхнет взглядом, как пошлет его, такого-растакого, подальше.
Но Григорий не послал и даже не моргнул. Он так и остался сидеть, неподвижный, как египетский сфинкс, и такой же загадочный в своей отрешенности от мира.
Вернулся в N-ск Федор в таком мерзком настроении, что желание сделать что-нибудь отвратительное затопило его нутро, перелилось, выплеснулось, и он в остервенении палил среди ночи по глупым голубям, и разносилось по пустырю гулкое эхо, пугая призраков. Когда патроны кончились, а жжение в желудке не прекратилось, он вскочил на своего вороного, стеганул его по гладким бокам и рванул сквозь темноту, по птичьим трупам туда, где зазывно горел красный фонарь. К шлюхам! Только они, их боль, ужас, алчность, их поганое нутро, такое, что даже хуже, чем у него, могут успокоить его сегодня.
…Ночь прошла, а он так и не успокоился. Все бродил по бесконечным коридорам своей памяти, не решаясь приоткрыть хотя бы одну из дверей, и прислушивался к эху своих шагов. Сколько в жизни всего произошло, вон сколько комнат, в которых затаились воспоминания, а приоткрой, и окажется, что ни одного радужного, милого, успокаивающего. Ничегошеньки за этими дверями он не найдет, кроме скелетов да призраков.
Ровно месяц протомился Егоров. Будто ждал чего-то. Как душный майский день застывает в преддверии грозы. Но своего ливня, грома и обновления он не дождался. Нет милости для него. Богам он не интересен.
А потом его как прорвало. Разорял, крушил, истязал. Целый год буйствовал. Скольких по миру пустил, скольких обманул, а уж сколько шлюх покалечил. Даже Катю иной раз так приложит, что она неделю из дома выходить не смеет. Бывало, стоит над скрюченным телом своей жертвы, стучит его сердце в унисон с ее судорожным дыханием, и такое торжество охватывает, такой восторг. Но секунда-другая, и прошло все.
Опять опустошение, апатия и жажда, как у морфиниста, вновь пережить эти мгновения.
Алый горизонт кровавым пятном выделялся на темной поверхности слившихся в один цвет земли и неба. Где-то в зарослях гугукал филин. Вечер был мрачным, пророчески гнетущим. Хмурый Федор сидел в коляске, стараясь не смотреть на расплывающееся по небу кровавое пятно заката.
Сегодня ему исполнилось сорок. А чувствует он себя на сто сорок. А еще тьма, эти отблески красного на всем, даже на его руках. Угнетало это и пугало до холода в сердце.
- Закат, видали, какой? - обернулся к хозяину Миха. - К похолоданию.
- Умен больно. Ехай давай, не болтай, - грубо ответил Федор, но успокоился немного. Значит, эта кровавая пелена просто предвестник холодов. А он уж напридумывал.
Через некоторое время они выехали на знакомую улицу. Пронеслись меж аккуратных домиков, подняли пыль, улегшуюся за день, разозлили собак и с шумом подкатили к резному крыльцу.
Окно любимой Катиной комнаты - английской гостиной - светилось. Скорее всего, жена сидит перед камином, положив ноги на маленький табурет, гладит кошку и рисует в голове фасон очередного своего платья.
Федор остановился под тускло светящимся окном и поймал внутри себя ощущение покоя. Сейчас он войдет в дом, поднимется на второй этаж, отворит тяжелую дверь, приблизится к камину, сядет у ног своей жены, прижмется к ним, теплым от огня, своей бородатой щекой. А потом они выпьют шампанского - и плевать на изжогу! - поговорят, как давно не говорили, помолчат, как давно не молчали, и мирно уснут, прижавшись друг к другу боками.
Тяжелая дверь отворилась. Федор переступил через порог. Катя, как он и предполагал, сидела в кресле, но не у камина, а в центре комнаты, и на руках ее не мурчал ее любимый дымчатый кот.
- Добрый вечер, - учтиво поздоровался Егоров и приблизился.
- Здравствуй. - Катерина встала, скользнула губами по его щеке. - Поздравляю с днем рождения.
- Спасибо.
Федор немного смутился, как всегда, когда его поздравляли с чем-то. Катя протянула ему пакет, перевязанный атласной лентой, и вновь опустилась в кресло.
- Подарок? - Егоров развернул толстую оберточную бумагу и непонимающе уставился на содержимое пакета. - Что это?
- Акции. Те, что ты мне подарил в прошлом году. Два процента.
- Но это же твои.
- Теперь твои.
- А нельзя было ограничиться открыткой?
