Был 1915 год. Неспокойный, вздорный, сложный. Шла война, отзвуки ее доносились и до губернии. Школы, отданные под лазареты, эвакуированные вузы, переоборудованные под оборонные заказы мирные предприятия. Именно в этот год начались волнения на егоровских предприятиях. Раньше случались мелкие недоразумения, как, например, в 1911-м или 1913-м, когда на несколько дней забастовали грузчики, но большой проблемой для Федора это не стало - он просто нанял мужиков со стороны, а своих работников рассчитал. Нынешние события своим размахом превосходили все предыдущие. Теперь к грузчикам присоединились и возчики, и мукомолы, ко всему прочему бастующих ольгинцев поддержали и работники предприятий в N-ске. Фабрики замерли: затихло мельничное оборудование, остыли паровые котлы, коридоры опустели, а еще десятки барж стояли неразгруженными на пристани. Целую неделю Егоров не принимал бастующих, но спустя время сдался. После переговоров, прошедших в здании конторы, противные стороны так и не пришли к консенсусу. Рабочие требовали повышения зарплаты, улучшения условий труда и жилья, а также уменьшения рабочего дня, Егоров, в свою очередь, был этими требованиями возмущен.
- Вы что же, кровопийцы, хотите меня разорить? - зычно вопрошал он на встрече. - Производство стоит. Баржи как коровы недоеные. Хватит бузить. За работу.
- Прибавки бы, хозяин… - совсем не по-революционному робко потребовал один из делегатов.
- Шиш вам с маслом. Вы и так получше многих живете. У Башкиновых возчик получает 8 рублей, у меня 10, чернорабочие и те по 5, хотя у других 4. Чего вам еще надо? Общежитие я вам построил, больницу, кормлю вас даром.
- Дэк плохо кормют, - протянул кто-то.
- Я сам питаюсь кашей да щами, а вас кормить икрой должен? Скромнее надо быть. И хватит уже. За работу. Если сегодня же не приступите, всех поувольняю к чертовой матери. Тогда вспомните меня, окаянные. Ну! - Егоров грозно встал. Все попятились.
Надо сказать, что народ в Ольгине жил робкий, покладистый, ленивый и уважительный. Своего хозяина они хоть и побаивались, но уважали безмерно. Только бес попутал их недавно, в лице заезжих марксистов; вот и саботировали они работы в течение недели.
Хотя каждый готов был хоть сейчас приступить к своим обязанностям, да не пускала воспитанная марксистами пролетарская совесть.
Егоров ждал. Народ не расходился. Федор не выдержал - вышел из укрытия и обратился к бастующим с речью. Что он говорил, Арина не поняла. Ей было не до этого. Она вдруг почувствовала укол в самом сердце. Что это? Еще один. Еще. Словно маленькие, но злобные комарики впиявливаются в нее. Давно она не испытывала боли, как, впрочем, и ничего другого. И тут неожиданно возникли странная тоска, пронизывающее горе, острое одиночество. Заныли давно зажившие раны. Появились воспоминания.
Прогрохотало несколько залпов. Послышались бабий визг и мужская матерщина. Народ в панике начал разбегаться. Ничего этого Арина не видела, она прислушивалась к себе, заглядывала в закоулки своей памяти. Она еще не пришла в себя, но уже начала оттаивать, прозревать, покрываться кожей вместо ледяного панциря. Вдруг она ощутила, как теплый ветерок ласкает ее. Как приятно нагревается эта новая кожа под солнцем. Потом она почувствовала голод и вспомнила, как лакомилась в детстве кремовым воздушным пирожным из кондитерской господина Кука. Когда ее рот наполнился слюной и почудился чуть уловимый запах ванили, прогрохотал еще один выстрел. Бах! И Арина вспомнила расправу над митингующими в 1905 году, свидетельницей которой она была, и убийство Подружки, и грохот обгорелой балки, обвалившейся с почерневшего балкона.
Она вспомнила все!
И тут же, стоило только последнему воспоминанию пронестись перед мысленным взором, на нее навалилось горе и отчаяние. И она уже не рада была своему воскрешению. И захотелось ей вновь оказаться в мире тумана, ставшем столь привычным для нее.
Арина спустилась с башни. Прошла по коридору к заветной двери, приоткрыла ее. Обстановки она не узнавала. Теперь внутри не было привычной мебели и гобеленов, стояли только лавки и ведра. Где же она спала?
- Хозяйка, вы чего опять сюда приперлись? - На Арину смотрела неизвестная ей девушка. Пышная, румяная, рыжая, с озорными зелеными глазами - молодая и симпатичная.
- Дуняша? - удивленно спросила Арина.
- Ба! Заговорила. Нет, я Глаша. А Дуньку хозяин давно выгнал. Ступайте в комнату. - Арина переступила порог. Двигалась она медленно, все еще недопонимая, где она будет в этой комнате спать. Глаша тем временем с хохотом крикнула кому-то:
- Слышь, Семен. Наша-то кукукнутая опять в эту комнату прется. Пятый раз уже. Никак не привыкнет, что ее уже полгода в другую переселили.
Грубость Арину шокировала и всколыхнула неведомую до этого дворянскую гордость. Она хотела было отчитать нахалку, но передумала. Стоит ей показать, что она пришла в себя, как это станет известно Егорову, и он с новой энергией начнет ее мучить. А Глаша продолжила, обращаясь уже к Арине:
