- Хозяйка, не сюда; ваша опочивальня в другом крыле. Пошлите. Да что я с ней говорю. Не понимает все равно ни шиша.
Арина дала себя проводить. Оказавшись в спальне, она присела на кровать и огляделась. Голые стены, стол, стул, куцый коврик на полу. Она пошарила по широкому подоконнику, заваленному всяким хламом, нашла зеркало, посмотрела и поразилась - выглядела она хорошо. Конечно, не так, как в шестнадцать лет, но и гораздо лучше, чем после болезни.
Она стала худой, бледной, волосы уже не так блестели, что и понятно, мыли ее, скорее всего, нечасто, но глаза горели, правильность черт никуда не делась, к тому же на лице появилась печать страдания, которая делала его более одухотворенным.
«Поразительно, - подумала Арина, - все пережитые ужасы последних лет не сделали того, чего добилось сиюминутное переживание перед первой помолвкой. Такой я была когда-то - похожей на бабочку. Чуть тронешь за крылышки - и не полетит». Теперь же она, что жук-навозник: пинай ее, бей, дави, а ей все нипочем. Никакого паралича лица, онемения конечностей, даже бронхит, казалось, отступил. А что в сердце творится, так этого не видит никто…
С того сентябрьского дня жизнь Арины изменилась. Хотя она по-прежнему казалась безучастной, теперь таковой не являлась. Она втихаря читала газеты, оставленные Федором, прислушивалась к разговорам. Ее удивлению не было предела, когда она узнала, что на дворе 1915 год. Сколько лет пронеслось будто мимо. Оказалось, что уже год как идет война. И всюду бастуют рабочие. В N-ске открылся первый политехнический университет, а ее муж стал председателем городской Думы.
Егоров, надо сказать, волновал ее гораздо больше, чем война. Когда он приехал в очередной раз (после событий сентября, когда солдаты постреляли в воздух, работа на фабрике возобновилась), Арина пришла к нему в комнату. Федор был удивлен, но Глаша заверила его, что ничего странного не произошло. «Она по дому как тень ходит, постоянно комнаты путает. А к англицкой гостиной уже не пущаю, а то она торкнется в дверь - закрыто, - садится на пол и сидит», - так объясняла поведение своей хозяйки егоровская любимица Глафира. Арину оставили в покое, по-видимому, к ней теперь все, не исключая прислуги, относились как к мебели. Ее это порадовало - можно беспрепятственно наблюдать за мужем.
Егоров сильно изменился. Постарел. Ему было около пятидесяти, но дать можно было и шестьдесят. Полный, седой, с неопрятной бородой. Злое лицо, нависающий живот, синие прожилки на носу, грязноватые волосы, вечно подстриженные под горшок. Как она его ненавидела!
По прошествии времени Арина узнала о победе Федора на выборах, о его очередных пожертвованиях городу и новых предприятиях, а еще она выяснила, что Глаша была не просто прислугой, но и любовницей ее мужа. Егоров, не стесняясь, обжимался с ней по углам, дарил подарки - то бантик, то башмачки - и был с ней если не нежен, то сносен. Еще одна новость поразила ее больше других - Федору собирались присудить то ли орден, то ли медаль, за которой он поедет в Петербург, а до этого ждет к себе в гости министра финансов графа X.
Приезд дорогого гостя был намечен на 1 ноября - день открытия очередных ярмарочных торгов. Граф по пути из N-ска в Москву собирался остановиться в Ольгине. Егоров готовился основательно. Комната, бывшая некогда английской гостиной, а позднее камерой пыток, и смежная с ней были превращены в один просторный зал, именно поэтому Арину переселили и поэтому же она не нашла в «темной» комнате привычной мебели.
Двадцать девятого октября зала была готова. Дом вычищен до блеска, сад облагорожен, крыльцо выкрашено. Арина слонялась по коридору, заглядывая то в одну, то в другую комнату.
Особенно привлекала ее зала, которая выглядела убого в своей простоте. Бревенчатые стены, голый пол, закопченная кирпичная стена с камином, прикрытая большим портретом императора. Свою лепту в осквернение комнаты внесла Глаша, развесив по стенам, посчитав их, видимо, слишком пустыми, картинки, вырезанные из журналов.
Арина старалась выглядеть равнодушной, отстраненной, заторможенной, но в душе злорадствовала - вот осрамится Федор, когда граф X. увидит это «великолепие». Но судьба лишила ее даже столь малой радости. Вечером того же дня в Ольгино пожаловал Егоров в сопровождении архитектора. Тут же были призваны мужики «с руками», и работа закипела на всю ночь. К утру залу было не узнать. Дорогой шелк на стенах, бархатные шторы на окнах, персидский ковер на полу. А еще новая мебель из красного дерева, статуя Венеры в углу, картины, правда весьма посредственные, к тому же обезображенная пожаром стена была тщательно скрыта за драпировкой, в центре которой на фоне красного бархата красовался портрет царя Николая.
