Сейчас нам выпала редкая минута согреться и ненадолго позабыть многое пустое, а вы вдруг задали весьма удивительный вопрос, поэтому так неожиданно и вспомнилась мне одна давняя история. Уверен, если вы согласитесь выслушать её внимательно, получите ответ не менее странный, чем ваши дерзкие слова.
Тяжёлое кресло со стоном приняло в себя неторопливого Кимбера.
Плотно усевшись, старик одним глотком опустошил бокал, щедро добавил себе ещё из бутылки.
– В далёком начале разумной жизни какое-то время рядом со мной был один человек…
В переплетениях поколений нашей огромной семьи дядюшка Генни занимал особое место. Он первым из всех предков и потомков выучился и стал учителем, первым получил какое-то там научное звание. Те из общих родственников, ветвь которых особо близко представлял дядюшка Генни, часто пользовались своим преимущественным правом гордиться им.
Высокий, тощий, в изобильной причёске кудрявых волос, смуглый лицом, с умными, всегда смеющимися глазами, он был любим и нами, мальчишками, далёкими по родству его троюродными племянниками. Встречались мы с ним редко, больше по каким-либо семейным торжествам, знали о нём немного, он же, по причине природной хромоты, никогда не принимал участия в наших подвижных забавах.
Гораздо позже я понял, как же молод был в те времена дядюшка Генни.
Он, со своей рыжеволосой и надменной красавицей женой, и двумя дочками, совсем тогда ещё крохами, снимал домик в пригороде. В застольях родственники часто обсуждали их интересную, образованную, жизнь; говорили ещё и о том, как любит дядюшка Генни жену. По общему мнению, они жили в мире и согласии, кто-то даже однажды в их отсутствие шепнул, что видел, как дядюшка Генни осенним вечером, на крыльце, сам чистил ваксой и свои башмаки, и её чёрные кожаные сапожки…
К нему, единственному признанному педагогу, часто обращались за мудрым советом наши матери, если вдруг случались какие-либо трудности в чьей-то детской учёбе или позже, когда приходила пора нам самим задумываться о своём дальнейшем образовании.
Городок был небольшим, всего с двумя школами, поэтому судьба однажды позволила дядюшке Генни появиться на уроке и в моём классе. Мы с ним стали больше общаться, он же, как хороший учитель, никак не выделяя меня из числа прочих учеников, во многом помогал, подсказывал, терпеливо, с улыбкой, смешными и совсем не обидными упрёками заставлял меня правильно и вовремя обращать внимание на школьные тетради.
Пришла пора и я уехал.
Надолго, на другой край земли.
С решительностью, как и приходилось мне делать многое другое потом, я вырвался из тесной семьи на свободу и стал моряком.
В раннем детстве у меня была одна, но страстная, материальная мечта – шёлковый малиновый плащик, а после первого же удачного и выгодного рейса в южный океан я приобрёл себе чёрное тёплое пальто с блестящим воротником из дорогой каракульчи.
Деньги давали жизненный азарт, я не был жаден, но тратил на удовольствия много. Мелькали мачты разных кораблей, звёзды над морями и странами, часто звенели дешёвыми стаканами многоязыкие портовые кабаки, устало смеялись рядом со мной прекрасные и очень дорогие женщины, жизнь была вкусна, мои руки сильны, а глаза – молоды и остры.
Но однажды я вернулся.
Безо всякого серьёзного повода, не на чьи-то похороны, не уставший, не больной. Просто так. Сердце с непонятной тоской стукнуло прямо посреди океана, пришлось, конечно, немного подождать, но по возвращению в порт я прямо с трапа устремился в мой далёкий родной городок.
Давние друзья, подзабытые порядком братья, провинциальные подруги, рестораны, застолья… Мне удивлялись, ведь меня не было в городе, по общему мнению, недолго, а успел я за время своего короткого отсутствия повидать многое. Меня спрашивали – я рассказывал, меня с удивлением любили – я был интересен.
Через несколько дней раздался вежливый стук в дверь.
Дядюшка Генни стоял у моего порога, странно маленький и жалкий.
Он посмотрел на меня блестящими, тёмными от усталости глазами и, извинившись, коротко попросил денег.
Что со мной произошло в те мгновенья, до сих пор не могу понять.
Помню только, что я запахнул халат, надетый на голое тело, грубо крикнул женщине, смеявшейся в глубине комнаты, чтобы та помолчала и, удачно, как мне тогда показалось, быстро придумал, что меня ждёт где-то невеста, что скоро свадьба, предстоят расходы, что у самого денег в обрез, что мой последний рейс был крайне неудачным…
В общем, я соврал. Глупо и низко.
Дядюшка Генни опустил голову, ещё раз тихо и медленно извинился передо мной за беспокойство и, припадая на хромую ногу, ушёл.
Большие значительные часы в углу тёмной комнаты пробили первое вечернее время.
Седой Кимбер пошевелился в просторном кресле, разминая поясницу, ещё раз до половины наполнил свой бокал.
– …Теперь-то я точно знаю, почему он выглядел тогда таким невыразительным и ненужным. Уверен, что дядюшка Генни сразу же почувствовал мой гнусный обман и понял, что это не я вырос за годы разлуки и стал выше его, а ему самому приходится опускаться передо мной на колени.
Назавтра я уехал, вернее, сбежал.
