Алексея не было, воскресная школа. Я пошла неторопливым шагом за водой. Туман на реке постепенно рассеялся, а трава покрылась водяными каплями. Роса. Она сверкала в лучах солнца. Кругом стояла тишина, лишь только небольшой ветерок создавал звуки в камышах.
К вечеру вернулся муж. Он не скрывал своей улыбки на лице, а я, улыбаясь, смущалась, но от чего-то хотелось его обнять и поцеловать.
Так началась наша семейная жизнь. Я продолжала работать на ферме, вести домашнее хозяйство, читать книги, изучать языки, с какой-то легкостью мне все это давалось. Алексей уходил рано утром, а возвращался поздно. Мы, конечно же, стали общаться, не часто, но более открыто, как мне тогда казалось.
Алексей был из семьи бондаря, ремесло хорошо развивалось, производство бочек распространялось повсеместно. Параллельно ввели коньячное производство, товар пользовался спросом, росла прибыль. Благодаря накоплениям, родители могли позволить всем детям получить хорошее образование и дать возможность реализоваться в будущем.
Не осуществилось, как и у многих других, ввиду сложившейся ситуации в стране. Алексей не особо любил говорить о семье, и, если честно, я и не знала, что с его родителями и братьями стало. Понимала только, что его знания могли пригодиться совершенно в другой сфере и в другом месте, но об этом говорить было нельзя, как, собственно, и о многих других вещах тоже.
Мои новые документы были готовы спустя два месяца, так я стала Сивко Мария Никифоровна, жена сельского учителя Сивко Алексея Юрьевича. Вместе с паспортом Алексей мне протянул газету, где была очередная заметка: «…приговорены к расстрелу».
Мои глаза бегали по строкам, в надежде не увидеть самое страшное, но мои предположения подтвердились. Тринадцатая по счету фамилия в списке, Ковалев Никифор Андреевич…
Я почувствовала жар в груди и сильнейшую пульсирующую боль в висках, подбородок не слушался, тряслись руки, и просто градом потекли слезы. Так я узнала о смерти отца.
Зима выдалась холодная, многие из жителей жаловались на нехватку дров. Меня все время сопровождала какая-то тревога, беспокойство о чем-то, мысли о маме и брате, от которых долго не было известий. Я как будто одна была, далеко от всех, от всех тех, кто мне дорог. Да, у меня был Алексей, муж и друг, если можно так сказать, но его молчаливость меня порой раздражала, ведь мне совершенно не с кем было поговорить, именно общения до жути не хватало. Люди, которые меня окружали, совершенно мне были не интересны, как в принципе не интересно даже их присутствие.
Как только стал сходить снег, возобновилась работа на полях. Я продолжала работать с огромным пренебрежением и нежеланием видеть всех, кто меня раздражал.
«Для чего они живут, – думала я, – а главное, как? Ведь их существование совершенно не приносит никакой пользы, ну да, кто-то со мной поспорит, а как же их труд? Вот именно, просто рабочий класс и не более того. Даже эта горстка людей, совершенно не имеющая желания получить образование, поставить цель и двигаться к ней, без мечты, без умения восхищаться чем-либо и быть творцом в собственной судьбе».
– Эй, Манька, – окликнула меня Марфа. Эту бабу никакой голод не сморит, все в том же теле и с той же глупой улыбкой на лице. «Интересно, она знает, что похожа на пряник?» – подумала я и опять услышала: – Манька, ты идешь аль нет?
– Как же вы меня достали, Манька, Нюрка, Шурка, как прозвища у коров. Будто нельзя имя правильно произносить? – вскипела я.
– Правильно? Эт какое же? Мария Никифоровна, что ль? – и эта жирная корова разразилась смехом, ее же подхватили другие, такие же замусоленные, провонявшие кислым молоком, с нестираными передниками.
Неужели так сложно следить за собой, быть хотя бы немного похожей на женщину? Вот в чем отличие было у нас. Не грамотные, не чистоплотные, ленивые!
И тут меня понесло!
– Послушай, – я обратилась к этой бесящей меня бабе. – Я вполне и без твоих напоминаний справляюсь, не слыша твоего поросячьего визга. Я прекрасно распределяю свое время в работе и норму даю больше твоей. В отличие от тебя соблюдаю дисциплину, не треплюсь часами напролет с тебе же подобными курами. Которые до сих пор не могут высчитать количество литров, сданных в неделю.
– А нам оно надо считать? Бригадир на это дело есть! К чему нам занятие это? – вдруг выступила одна.
И тут же, ее перебив, решила вставить речь другая.
– А ты, Манька, как я погляжу, шибко умная! Все-то ты знаешь да умеешь. Вот только дояркой стоишь, – обернувшись в сторону «подруг», положив руки на грудь, залилась громким смехом говорящая гора.
– Да, я умная! А вы и беситесь от этого, что я такая. Кроме как сливки лакать да собственное вымя бригадиру дать помять, ничего более не интересует в этой жизни. Помыться раз в неделю – целый подвиг для вас, а то, что ходите и смердите целыми днями с нестираными тряпками кровавыми, все юбки в пятнах, у всех на виду, не смущает ни капли!
– Если тебя Бог не наградил сиськами, это уже не наша забота! А капли – это мать-природа, ничего не поделаешь.