Здесь царила тишина и прохлада. Редкое кружево листвы не мешало солнцу разбрасывать свои золотые пятна по траве, по воде, по галечнику. Огромное количество бабочек и пчел слеталось на отмель утолить жажду; над водой прядали стрекозы; из-за поворота прилетел зимородок, уцепился за ветку и повис над водой.
— Как тут хорошо! — сказала Женя и, точно вспомнив что-то, торопливо сняла туфли, села на камень и вымыла ноги, а затем так же торопливо сняла кофточку, спустила с плеч рубашку и освежила себя до пояса и точно впервые увидела себя, свое тело и стала с любопытством разглядывать свои руки, ноги, грудь.
— Как странно... И все это — мое, все это — я...
Она почувствовала вдруг как по всему телу прокатилась горячая водна, словно встрепенулась в ней каждая жилка, каждая кровинка. Ей захотелось потянуться, распрямиться, припасть к холодной траве. Она осмотрелась по сторонам, быстро разделась и побежала к противоположному берегу, где, как ей казалось, глубина достаточная и можно окунуться. Но и там было чуть выше колен, дно каменистое, течение быстрое, и она стала пригоршнями плескать на себя холодную воду, смочила голову, лицо, грудь, а потом вернулась на песчаную отмель и улеглась на горячий песок, вспугнув целый вихрь разноцветных бабочек.
Впервые в своей жизни она почувствовала всю радость безмятежного покоя, сладостного отдыха, точно вдруг в ней распрямилась какая-то пружина, которая до того была скрученной и все держала в напряжении. Родная земля! Вот что это значит! Она может отдыхать сколько угодно, идти куда хочет, петь песни, собирать цветы, читать любимые книги, делать любимое дело, и куда бы ни пошла, везде встретит своих людей, которые откроют ей и свою дверь и свою душу.
В эту минуту она ни о чем не думала, ничего не желала, переживала всю полноту и сладость отдыха. Ей ни за что не хотелось вставать, отрываться от земли, точно она и земля — неотделимы, одно тело, одна душа, — слиться бы с ней и лежать вечно. Она повернулась на спину, закрыла пальцами глаза и стала цедить между ними синеву неба, золото горячего солнца, зеленое кружево листвы, нависшее над речкой. А слух жадно ловил звуки знойного полудня, и вся жизнь земли сливалась для нее в один широкий поток без конца и начала.
Однажды, когда Женя работала с учениками на колхозном поле, на дороге показался солдат. Дети заметили его первыми:
— Евгения Михайловна, идет какой-то солдат и все время на нас смотрит! С костылем! И рука у солдата перевязана.
Все разогнулись и стали смотреть на солдата. Поравнявшись, он свернул с дороги и направился к ним.
— Продолжайте работать, а я спрошу, что ему нужно, — сказала Женя и пошла навстречу солдату, и только когда уже поздно было отступать, вспомнила, что она босая, ноги в пыли, одета никак не для встречи с мужчиной. Она остановилась и не знала, куда себя девать. «Ой, ну какое безобразие! Хоть в землю провались!» Она запрыгала на одной ноге, точно уколола другую, и опустилась на траву шагах в двадцати от солдата, пряча все, что можно было спрятать.
К ней подходил Колесов. Левая рука была забинтована и поддерживалась довольно грязным платком, завязанным на шее. В правой был костыль, который по-видимому терял свою надобность.
— Здравствуйте, Женя. Насилу нашел.
— Зачем было искать? Искать незачем...
— Незачем — не искал бы. Разговор будет большой. Разрешите?
— Пусть будет лучше малый. Мне некогда.
Колесов протянул руку, Женя неохотно приняла и посмотрела в глаза, — глаза такие же умные и, кажется, виноватые.
Он опустился рядом на траву.
— Меня направила сюда Агния Петровна, — сказал Колесов. — Я прожил у нее целые сутки. Замечательная женщина! Она говорит, что вы для нее все равно что родная дочка. Так что я от вашей мамы...
— Скажите лучше: от Оли Березовской.
— Давайте поговорим и о ней.
— Нет никакого желания.
— Хорошо. Но вы должны меня выслушать. Когда я лежал в госпитале, она прислала мне письмо: «Колесов, вам теперь нужна нянька, а я для такой роли не гожусь. К тому же я полюбила другого». Можете прочитать...
— Я не читаю чужих писем.
— После ранения — вот такой, как есть, — я поехал в Смоленск. Ни дома, ни родителей. Я приехал сюда — ничего и никого. Я решил повидать вас. Просто повидать и рассказать все это, чтобы вы знали, что я получил по заслугам. Вот и все. Теперь я мог бы и возвращаться, но... у меня есть надежда... Женя, начнем с того, на чем остановились, когда, помните, так некстати я ударился в декламацию. Помните поэму об индейцах? Березовскую я никогда не любил и не уважал.
— Как же вы могли жить с человеком, не уважая человека? Какая пошлость! И это вы, Колесов? Не можете дать женщине пощечину! Рыцарь! Зато после брака такие, как вы, не скупятся... Если не рукою, то словом. Идите-ка вы своей дорогой. Желаю вам счастья.
Женя хотела подняться и уйти, но вспомнила, как она одета, и продолжала сидеть. Не собирался вставать и Колесов.
— Ну, что ж вы не идете?! Уходите! Слышите!..
