Колесов стал закуривать. Видно было, что первым он не уйдет, и Женя, улучив минуту, когда он стал одной рукою зажигать спичку, зажимая коробку меж колен, вскочила на ноги и не по тропинке, а прямиком по по севам поспешила к ребятам.
Колесов остался сидеть и сидел довольно долго. Ре бята то и дело докладывали:
— Все еще сидит! Поднялся! Пошел. Пошел к нам в поселок. Это ваш знакомый?
— Да, мы вместе ехали сюда на работу.
— Он с войны?
— Да, с войны.
— Ой, Евгения Михайловна! Попросите его рассказать! Мы позовем! Хорошо?
Под вечер, когда Женя возвращалась домой, Колесов, сидевший у нее на крыльце, поднялся навстречу:
— Вы послали меня «своей дорогой», и я никуда не свернул. Все еще надеюсь, что исполнится ваше пожелание: «Желаю счастья...»
Женя внутренне улыбнулась: «Все повернул в свою пользу! И как я могла так сказать?!»
Она молча отомкнула дверь и вошла в свою квартиру. Вслед за нею вошел Колесов и сел на стул возле окна.
Женя так же молча стала наводить порядок: поправила подушку, одеяло, скатерть, а затем ушла к рукомойнику, стоявшему в углу за ситцевой занавеской, и стала мыть ноги, лицо, шею, руки.
— Молодчина вы, Женя, — начал Колесов, когда она вернулась к столу. — Агния Петровна рассказала мне, как вы жили, что делали. Таких, как вы, немного на свете. В этом я с ней согласен. Все эти годы я не забывал о вас. А та прогулка в лес, и эти несчастные индейцы стояли передо мной как на ладони. Помните, тогда вы запустили руку в мои волосы и сказали: «Ах, голова, голова! Чем ты только набита. Меньше было бы в голове, больше бы досталось сердцу». Верно, в голове у меня и то, что нужно, и то, что ненужно. Но, верьте мне, хватит для нас и того, что в сердце...
Женя молчала. В это время девочка-ученица принесла ей хлеба и кринку молока.
— Давайте ужинать. Мойте руки...
— Руку?! Это мы живо!
Колесов ушел к рукомойнику, а она стала нарезать хлеб, разливать молоко в стаканы.
Когда он вернулся к столу, Женя увидела, что тыльная сторона руки была по-прежнему грязной, и он, как школьник, попытался спрятать ее в карман, но нужно было брать хлеб, и он виновато оказал:
— Понимаете, не получается, — рука руку моет...
У Жени перехватило дыхание: такой беспомощный. И тоже сирота: ни родителей, ни дома.
— Идите, я помою.
Колесов посмотрел ей в глаза и направился к рукомойнику. Женя вымыла ему до локтя руку, увидела донельзя заношенную рубашку, грязную шею, уши, голову и, кусая губы и пряча слезы, помыла и голову и шею.
— А помнишь, ты однажды говорила: «Тебя, как дошкольника, нужно таскать к рукомойнику...»
— Никто вам не давал права говорить мне «ты». Меня зовут Евгенией Михайловной.
— Извините, Евгения Михайловна...
Ужин прошел в молчании.
— На ночлег я устрою вас к соседу, учителю Миляге, — сказала Женя, вставая из-за стола. — Завтра у нас опять работа в поле.
— Нет, зачем же! Я пойду в районный центр. Там в гостинице у меня забронирована койка.
— Скоро стемнеет. А туда — восемь километров. Завтра поутру и дойдете.
— Э, нет! Ночью совершать переходы легче. «Не пылит дорога, не дрожат листы...» А т небесах торжественно и чудно...» До свиданья. Спасибо за ужин...
— Не стоит.
Когда Колесов ушел, Женя минутку постояла, а затем выбежала за дверь.
— Счастливого пути, Колесов. Передайте привет Агнии Петровне. На днях, может быть завтра, я к ней приду.
— Передам. До свидания.
Всю эту ночь Женя не могла заснуть: то ложилась в постель, то подходила к окну, выходила за дверь. «Куда он теперь? Кому нужен? И родителей нет. Такой же, как и я... И как он ловко повернул мои слова: «Идите своей дорогой», и он пришел... к моему порогу...» — думала Женя.
Внешне Женя продолжала хмуриться, а внутренне смеялась, что-то ликовало в ней и просилось на волю.
Утром, поставив ребят на работу, она заторопилась в районный центр.
— Что ты так рано? Ну, был у тебя этот офицер? — спросила Агния Петровна, как только она переступила порог. — До чего договорились?
— А о чем нам договариваться?
— Ну, не юли! Будто не знаешь! А мне он нравится. Человек покладистый, культурный. Офицер, два раза ранен, два ордена. Смотри, вон сколько тебя искал...
Бели бы Колесов вернулся с фронта цел и невредим, Женя прогнала бы его и легко успокоилась, но он пришел к ней бедный и несчастный, и это меняло положение: его нужно было «таскать к рукомойнику», и это наполняло ее теплом и грустью; а его беспомощная рука казалась ей такой дорогой и близкой, точно в ней одной и заключалось все самое лучшее, что только бывает в человеке.
«С одной рукой не беда! — думала Женя. — Зато у меня две, да какие проворные. И я сделаю его таким, каким надо. Ах, Женька, Женька! На кого ты похожа? Пришел, позвал — и побежала. Думала, ты герой, а оказалась... обыкновенной теткой».
