Наташа сначала кивнула, испытывая чувство глубокого удовлетворения, всегда приятно, когда со стороны тебя оценивают столь адекватно… И тут же возмущённо закатила глаза: а вам, собственно говоря, какое дело? Но Боря уже всё решил:
– Всего на полчаса! Ты и не заметишь, как всё закончится!
– Знаю я ваши полчаса, – своим ворчанием Наташа пыталась скрыть ликование, нараставшее внутри, – торчу на студии уже бог знает сколько, а вы так и не сняли ничего!
– Да. Вру, – легко согласился Боря, – конечно, не полчаса. Полдня. Ну пожалуйста!
Наташа видела, что он ни за что не откажется от своей идеи, будет упрашивать её и так, и эдак, и она не сможет отказывать ему вечно. Так уж лучше побыстрее пойти ему нав.стречу. И согласится на съёмку в рекламе. Она! Будет!! Сниматься!!! В рекламе!!!! А Боря не унимался, теперь он дурачился, изображая известного телеведущего-шоумена:
– Тебя увидит вся страна! Тебя полюбит вся страна! Тебя захочет вся страна!
Он рисовал руками в воздухе квадрат телеэкрана, как главный аргумент, против которого она не сможет устоять. И правда: увидеть себя в телевизоре, в наше время – разве может быть соблазн более искусительный? Можно было и на колени не вставать, подумала Наташа, а вслух сказала:
– Вот радость-то… Ладно, что надо делать?
Что надо делать, из путаных объяснений ассистентки Наташа так и не поняла. Она шли по коридорам студии, Наташа с Борисом рядом, а ассистентка маячила перед ними, забегая то справа, то слева, пытаясь идти задом наперёд, чтобы быть лицом к Наташе и рассказать её всё. Говорила она много, но суть от Наташи всё время ускользала:
– Костюмы уже привезли, сейчас же и примерим – я уверена, вам подойдет, у меня глаз наметанный, как на вас сшито, а Егоровой немножко все-таки тянуло – она поправилась килограмма на 3, а в резюме все еще пишет 48 кг, надо же думать, ведь люди рассчитывают, костюмы, все такое, конечно, я понимаю, актриса и года себе всегда убавляет, но килограммы…Ой! – ассистентка заткнулась, как будто выключилась.
Она не только замолчала, но и остановилась, как вкопанная, так что Наташа налетела на неё, как на неподвижную преграду. А ассистентка этого даже не заметила. Очумевшими глазами, с какой-то дикой, наполовину смущённой, наполовину томной улыбкой, она смотрела на кого-то, приближающегося сзади.
– Огурецкий! – прошептала она восхищённо и, как заворожённая, провожала глазами мужчину, являвшевшегося центром другой группы, только что обогнавшей Наташу с Борей.
Наташа видела его только мгновение и только в профиль – окружённый фотографами и группой поддержки, мужчина поравнялся с ней, бросил скучающий взгляд в её сторону, обогнал и прошёл вперёд по коридору. Но этого мгновения было достаточно, чтобы узнать прекрасного Принца из ЗАГСа. Всё те же густые русые волосы, всё та же горькая морщинка в углу рта.
Да, даже морщинку разглядела Наташа за миллисекунду зрительного контакта. Правда, на этот раз её, морщинку, хотелось назвать не «горькая», а «капризная». На прекрасном лице Мужчины Наташиной Мечты застыла гримаса недовольства. С этой гримасой он и прошествовал мимо неё, производя, тем не менее, сокрушительное впечатление на всех встреченных женщин.
Они, конечно, не падали с ног при взгляде на него, Наташа и сама устояла, но каждая как будто спотыкалась на миг, прикрывала глаза – и, когда открывала снова, в них уже была поволока желания. По крайней мере, так случилось с самой Наташей.
Горячая волна прокатилась по всему её телу. Щёки запылали. Захотелось прибавить шаг, нагнать его, заглянуть ему в глаза, увидеть в них своё отражение, захотелось стереть выражение скуки с его прекрасного лица, захотелось хотя бы увидеть его ещё раз…
Наташа чувствовала всё это, одновременно ощущая себя полной дурой: ведь она поддалась общему психозу, такая же разомлевшая от красивого мужика баба, как и все остальные здесь. Казалось, всю пространство студии наполнили жаркие шёпоты: – Огурецкий! Огурецкий! Огурецкий! – неслось со всех сторон.
Но Наташе повезло больше других. Уже обогнав их троих, Огурецкий сказал что-то одному из спутников, выслушал ответ и развернулся в её сторону. Мечта сбылась! Она снова видит это лицо. Лицо, впрочем, обращалось не к ней, а к ассистентке, и скука на этом лице постепенно сменялась яростью:
– Это – фрак, по-вашему? – Огурецкий брезгливо поднял двумя пальчиками край своей одежды. – Что это такое? Антрацитовый! Я же ясно сказал: только антрацит! Этот цвет – иссиня-черный, вороново крыло, он меня убивает! Я иду пить кофе. Сделайте же что-нибудь!
Не дожидаясь ответа от впавшей в ступор ассистентки, Огурецкий скрылся за третьей налево дверью. Ассистентка медленно приходила в себя, не отводя взгляда от этой двери:
– А уж как Огурецкий будет недоволен, что актрису заменили, – так же восхищённо проговорила она, как будто и недовольство кумира являлось для неё чем-то священным, – я даже подумать боюсь!
