Из родных существ у нее остался цветок, стоявший на подоконнике, и старая собака. У собаки тоже был пенсионный возраст. Все лето она ела на газоне траву, и после этого ее рвало. Матрона подобрала своего пса на помойке в тот период, когда мечтала сыграть Джулию Ламберт, причем Джулия тогда была чуть-чуть старше Матроны – ей было сорок шесть. Столько же ей оставалось и сейчас. Возраст героинь не меняется. Меняется только возраст актрис. Теперь значительно старше стала Матрона. А эту роль ей сыграть так и не пришлось. Как и многие другие, которые были просто созданы для нее. Джулию сыграла Артмане. И прекрасно сыграла, не придерешься. В этом был парадокс. Матрона была замечательная актриса. Выдающаяся. Но в больших ролях не востребована. И никто не знал почему.
У нее было правильное, выразительное лицо, хорошая фигура. Но она всю жизнь только учила. И выучивала. И ученики ее становились известны и знамениты. А сама Матрона играла свои роскошные главные роли на маленькой сцене студенческого театра, где вместо толпы восхищенных поклонников наблюдали за ее мастерством десять оболтусов.
В студенческом театре прошла ее жизнь. Каждый курс был хуже предыдущего. Последних студентов она даже не сама набирала – проболела. Лежала в больнице, лечила голосовые связки.
«Буду учить тех, кого дадут. Наплевать, – говорила она себе. – Говорить стану шепотом, ходить в старом свитере, держать в тепле горло».
На первое занятие, однако, она надела синее платье с белым, поперечно расположенным треугольником воротника и восседала в кресле, как молодая Ахматова на портрете Натана Альтмана. Но сходство прошло незамеченным. К концу первого свидания у нее возникло подозрение, что новоиспеченные студенты не слышали имени не только Альтмана, но даже Ахматовой.
– Много ли в группе блатных? – вечером по телефону спросила она подругу, как раз и осуществившую этот набор.
– Дорогая, – сказала та, – делай скидку на то, что раньше был один блат, а теперь еще и деньги!
– О-о-о! Без этого металла теперь никуда! Ни декорации обновить, ни кино поставить. Придется учить то, что есть!
– Учи, дорогая! – ответила ей подруга.
Учеба продолжалась четвертый год. Синее «ахматовское» платье пылилось в шкафу, а Матрона сидела на стуле в шерстяных брюках и толстом свитере.
«Поэтому у нас в кино в последние десять лет нет ни одного запоминающегося лица. За исключением жующих на экране жвачку и пьющих пиво», – думала она, рассеянно следя, как ее ученик в пятый раз неправильно произносит одну и ту же фразу.
– Уймись, наконец! – оборвала она его. – Для рекламы сойдет и так, а для высокого искусства все равно непригодно.
Она вызвала Иванову. Во внешне безликой Ивановой Матрона видела редкий талант. Это было бесспорно. Иванова могла сыграть кого угодно: за пять секунд из русской царевны превратиться в развязного подростка, потом во французскую аристократку, тут же изобразить хиппи, потом ученую грымзу, потом старуху, потом толстого мужика, потом собаку, и далее до бесконечности. Сила преображения была дана ей свыше. Матрона лишь научила свою ученицу этим даром пользоваться. Но Иванову, как когда-то саму Матрону, не приглашали сниматься. Черт знает, в чем была загадка. Все бесталанные, и чуть-чуть талантливые, и более-менее талантливые уже разошлись по театрам и студиям, пристроились в рекламу, на телевидение, уже получили какие-то деньги, уже научились подавать и продавать себя. А редкое дарование Ивановой никому не было нужно. И сама Иванова это прекрасно понимала.
– Что будешь делать, когда закончишь? Ищи себе место в театре, – говорила Матрона. – Ты из провинции, тебе будет трудно. Ходи, обивай пороги, проси, умоляй…
Иванова молчала. Берегла энергию. Матрона понимала – редкий дар нуждается в больших деньгах, в поддержке. Но где их было взять? Денег просто так не давал никто. Вне сцены Иванова казалась суховатой, замкнутой, одевалась безвкусно. Приехала она в Москву из Иванова. Родители были простые люди, помощи никакой. Что делать с ней дальше – было неясно. И вот начались занятия на последнем курсе, но Иванова на них не пришла.
– Она бросила! – заявили студенты. Они не любили Иванову.
Матрона сидела в темноте маленького зрительного зала, смотрела на пыльную сцену и старалась не грызть заусеницу на большом пальце. Старалась и не могла оторвать руку от рта. Она нервничала. Наконец решение пришло.
– Найти ее хоть из-под земли! – приказала Матрона. – Иванова талантливее вас всех!
«Бабка свихнулась! – решили студенты, услышав этот приказ. – Кому она нужна, эта недотепа, которая не умеет себя подать!»
– Найти! – чуть не впервые заорала Матрона.
Иванову нашли. Она торговала конфетами на окраине Москвы в палатке от фабрики «Красный Октябрь». Подогнали машину, схватили под белы руки, доставили в институт.
– Оставьте нас, – приказала Матрона.
Кто бы стал спорить, да еще перед экзаменами? Все ушли. Иванова стояла.
– Почему ты бросила институт?
Иванова молчала.
– Ты не хочешь со мной говорить?
Она все молчала. Потом разжала наконец бескровные губы: