В тесной и темноватой, зато неплохо протопленной комнатке, игравшей, видимо, роль гостиной, собрались все дамы: обе баронессы, нынешняя и вдовствующая, старшая дочь барона (младшей было всего три года и вряд ли она часто покидала детскую) и сидевшая с книгой за страшно неудобным, на взгляд Елены, маленьким, но при это очень высоким столиком щеголиха, похожая на невесть как залетевшую в это тёмно-серенькое царство заморскую птицу-неразлучника. Брезгливо-скучающее выражение она умудрялась сохранять даже во время чтения, а свечи в шандале на её столе горели в количестве аж трёх штук, и кажется, это не нравилось сире Аделаиде: её дочь те же три свечи зажгла ради вышивания, а тут столько воска сжигается зря. Елена, вообще-то, заперев в супружеской спальне очередной сундук со своими вещами, искала именно сиру Ванессу, откровенно и прямо-таки напоказ скучающую в обществе мужниных родственниц, но раз уж все три взрослые ящерицы, мнящие себя змеями, собрались здесь, в одном месте, тем лучше.
— Прошу прощения, сира Аделаида, — сказала она, подходя к супруге сира Максимилиана. — С вашего позволения, сначала действительно срочное дело. — Та от такой наглости подавилась уже начатой было речью. — Сира Ванесса, прошу прощения, что отвлекаю…
— Ну, что вы, дорогая сестрица, — та живо отложила книгу и привстала, приветствуя её (бедная баронесса схватилась за сердце… вернее, за увядшую грудь). — Я просто счастлива отвлечься от этой бездарной писанины. Чем могу быть вам полезна?
— Напротив, сира Ванесса, это меня отец послал спросить, не желаете ли вы составить ему компанию в поездке? Он завтра возвращается в Озёрный и приглашает вас с собой. Правда, должна предупредить, сира, мои дети временами бывают очень шумными. В дорожной тесноте это может быть утомительным.
— Более утомительным, чем жуткая тряска почтовых рыдванов? Или чем общество похмельного лавочника? Вы моя спасительница! — она весьма умело изобразила чарующую улыбку. — Передайте господину Ферру, что моя благодарность не имеет границ и что я непременно воспользуюсь его добротой.
— Ваш супруг позволил вам вернуться к отцу? — ядовито уточнила сира Аделаида, хотя в её голосе Елене послышалась надежда: «Ты действительно намерена убраться отсюда и не изводить нас своим нытьём?».
— Мой супруг, помнится, весьма экспрессивно выразил своё нежелание видеть меня здесь, — парировала та. — Я просто не смею раздражать его своим присутствием дольше необходимого.
Старая баронесса нахмурилась, но промолчала. Собственно, она вообще молчала, очень прямо сидя в своём кресле и сложив длинные и худые, не занятые ни книгой, ни работой руки на костлявых коленях, очень невыгодно обрисованных платьем. А вот юная сира Дианора подняла от своего вышивания взгляд, исполненный сожаления: кажется, она была очарована дядиной супругой. Ну, её костюмом и манерами уж точно.
— Благодарю вас за терпение, сира Аделаида, — Елена слегка поклонилась старшей невестке. — А вот теперь ответ на ваш вопрос, как я смею от вас запираться. Видите ли, мой отец, разумеется, не жалеет денег ни на единственную дочь, ни на внуков. Однако при этом он считает своей собственностью всё, что покупает для нас. Что моё бельё, что Мелиссины туфельки, что игрушки Тео — всё юридически считается принадлежащим ему, а нам лишь выдано в бессрочное пользование.
— О, это бессрочное пользование! — Сира Ванесса мелодично рассмеялась и захлопнула книгу. — Хотите, дорогая сестрица, — обратилась она к Аделаиде, — я вам расскажу судейский анекдот? Нет-нет, совершенно пристойный, милая Дианора, не зажимайте свои прелестные ушки. Разумеется, тяжбу двух актрисулек городского театра вёл не мой отец, но история мгновенно разлетелась по всему Озёрному. Словом, вот эта история. Не очень красивой, уже не особенно молодой и не слишком популярной актрисе Розамунде повезло чем-то приглянуться господину Ферру.
— Она очень милая женщина, — вступилась за отцовскую любовницу Елена. — Немножко раздражает иногда излишней патетичностью, но это издержки профессии, я думаю. Моя манера проверять счета, к примеру, способна довести до белого каления любого булочника, а после стольких лет на сцене попробуй-ка заговорить не слишком вычурно и без лишних эмоций.
Дочь главного судьи снисходительно кивнула и продолжила: