– Ложь! Я успела опротиветь вам. Падшие создания, вроде меня… – Йоко выпустила руку Ока и поднесла платок к глазам.
– Я совсем не то хотел сказать, – растерянно пробормотал Ока, приуныл и умолк. Как бы плохо ни было ему, он никогда не плакал, и от этого лицо его казалось еще более грустным.
Вечернее мартовское небо было спокойно. На верхушке вишни, со стороны, обращенной к югу, виднелись словно прилетевшие откуда-то и приклеившиеся к ветвям белые лепестки. Краснолистная, тронутая морозом вишня постепенно погружалась в сумерки. А над нею медленно плыло еще хранившее слабый свет синее небо. Было тихо, лишь из соседнего сада доносилось мерное щелканье ножниц садовника.
Молодость уходит… Тоскливое чувство пришло на смену ревности. Йоко вдруг вспомнила свою мать. Она думала о том, что испытывала мать в те дни, когда Йоко защищала от нее свою любовь к Кибэ. Теперь настал ее черед. Сознавать это было невыносимо. И вдруг в душе возник самый дорогой образ – образ Садако. Йоко и сама не понимала, откуда приходят эти ассоциации. Они были слишком неожиданны, но с тем большей силой давили на Йоко. Она упала на циновку и разрыдалась.
Кто-то вошел в переднюю. Йоко сразу почувствовала, что это Курати, и с щемящей ненавистью стала прислушиваться, стараясь угадать, что он делает. Вот он прошел на кухню и позвал Айко. Потом они проследовали в маленькую комнату рядом с передней. Некоторое время было тихо. Потом вдруг ясно послышался тихий протестующий голос Айко:
– Нет, нет!
В ее тоне почти не слышалось злости, хотя было ясно, что она вырывалась из объятий и что Курати пришлось отступить.
Точно пораженная громом, Йоко сразу перестала плакать.
Вскоре на лестнице послышались шаги Курати.
– Я пойду на кухню, – вдруг коротко сказала Йоко и, оставив Ока, видимо ничего не подозревавшего, быстро вышла на черную лестницу. И тут же, едва не столкнувшись с ней, в гостиную вошел Курати. По комнате сразу же распространился крепкий запах сакэ.
– Вот и весна пришла. Вишня в цвету. Эй, Йоко! – слегка возвысив голос, хрипло закричал Курати. Но Йоко не в силах была ответить ему. Кусая платок и держась дрожащей рукой за стену, она спустилась с лестницы.
В голове у нее так шумело, что казалось, рушится вселенная. Выбежав на веранду, Йоко стала совать ноги в садовые гэта, но от волнения никак не могла надеть их и вышла в сад босая. В следующее мгновенье она, сама не зная как, очутилась в кладовой.
Глубокая меланхолия стала все чаще и чаще посещать Йоко. Какой-нибудь пустяк вдруг пробуждал в ней ярость, и она уже не могла совладать с собой. Наступила весна, ожила природа. Айко и Садаё еще больше похорошели. Каждой клеточкой своего тела они ощущали весну, всасывали ее, переполнялись ею. Но Айко будто не радовалась весне, она ходила вялая и скучная. Зато Садаё была сама жизнь. Ее стройное, юное тело буквально на глазах наливалось соками весны. Только Йоко с приходом весны еще больше похудела. Сквозь легкое платье проступали костлявые плечи, прежде круглые и упругие, как гуттаперчевый мячик. Шея тоже стала тоньше и будто согнулась под тяжестью волос. И Йоко поняла наконец, что той особой красоте, которую придавали ей худоба и меланхолия, – красоте, в которой она находила утешение, – не суждено расцвести, что ее ждет не лето, а холодная зима.
И наслаждение не приносило ей теперь прежней радости. Потому что на смену ему приходили телесные муки. Порой сама мысль о них вызывала отчаяние. И все же Йоко всей силой своего воображения стремилась к призрачной вершине наслаждения, уже исчезнувшей в прошлом. Она стремилась приковать к себе Курати. И тем нетерпеливее и сильнее она жаждала этого, чем больше разрушала себя. Она спешила пленить Курати всем своим болезненным очарованием, так похожим на свечение гнилушек, очарованием, свойственным уже отцветшим гейшам.
Как мучительно сознавала она это! Она сравнивала себя с прежней Йоко, здоровой и цветущей. Но человек, увидевший Йоко впервые, нашел бы ее весьма красивой женщиной в расцвете лет и безошибочно определил бы в ней невиданный в Японии тип кокетки. Она научилась скрывать недостатки фигуры нарядами.
