В, то время в японо-русских и японо-американских отношениях появились мрачные симптомы, вся страна, казалось, была подавлена предчувствием надвигающейся бури. «Приготовимся к тяжким испытаниям!»– этот лозунг не сходил со страниц газет. Но люди успели забыть суровые военные времена. Китайская кампания представлялась им чем-то очень далеким, и сейчас, когда наступило процветание, они с упоением отдавались так называемым радостям жизни, стремясь вырвать у нее как можно больше. В моду вошел натурализм. Сторонники гениального безумца Тёгю Такаяма[48] под лозунгом философии Ницше провозгласили идейный переворот, выступив со статьями «О культе красоты в жизни», «О Киёмори».[49] Консерваторы яростно спорили о нравах, о женской одежде, а в это время повсюду появлялись новые идеи, подобно бесчисленным зернам мака, прорвавшим созревшие коробочки. Молодежь все внимательнее приглядывалась к жизни, нетерпеливо ожидая чего-то нового, каких-то перемен в судьбах страны, – и Йоко явилась для нее воплощением этих перемен, подлинным откровением. Япония того времени еще не знала ни настоящих актрис, ни настоящих кабаре, и Йоко сразу привлекла всеобщее внимание. Все встречавшиеся с ней люди, будь то мужчины или женщины, смотрели на нее широко открытыми глазами.
Однажды утром Йоко, тщательно одевшись, отправилась к Курати. Он еще спал, и ей пришлось его разбудить. В углу были свалены остатки ужина, от которых исходил дурной запах. Значит, Курати веселился до поздней ночи. Только знакомый ей портфель был убран в стенную нишу. Йоко, как всегда, с невинным видом просмотрела имена отправителей писем, валявшихся по всей комнате. Злой с похмелья Курати приподнялся в постели, почесывая взъерошенные волосы.
– Ты что это опять явилась спозаранку, да еще выфрантилась так? – буркнул он, глядя мимо нее и притворно зевая. Будь это три месяца назад или хотя бы месяц, Курати, которому хватало ночи, чтобы восполнить свою могучую энергию, живо вскочил бы и без дальнейших слов швырнул бы Йоко на постель, если бы даже она и сопротивлялась. Йоко, которая суетливо убирала разбросанные в беспорядке вещи, складывая отдельно письма, разную мелочь и чайную посуду, не глядя на Курати, сухо ответила:
– Разве мы вчера не условились, что я приду в это время?
– Все равно зря пришла, – произнес Курати, делая вид, что теперь он смутно припоминает вчерашний разговор. – Я занят сегодня.
Наконец он встал, потягиваясь. Йоко едва сдерживала гнев. Не злиться! Иначе Курати совсем охладеет к ней. Однако в душу Йоко уже успел залезть озорной чертенок, не желавший прислушиваться к ее внутреннему голосу. Мгновенная решимость рассердиться, выскочить из комнаты и никогда больше не возвращаться боролась с желанием во что бы то ни стало увлечь за собой Курати. Кое-как примирив в себе эти желания, Йоко заговорила:
– Да, немножко не вовремя… Прийти в другой раз? Как досадно. Погода – просто чудо!.. Никак не можешь? Ведь это неправда. Мне говоришь, что занят, а сам все пьешь… Послушай, пойдем, а? Посмотри! – Йоко встала, широко раскинув руки – длинные рукава кимоно ниспадали свободными красивыми складками; напряженно улыбаясь, она приблизилась к Курати и застыла. Он смотрел на нее, словно завороженный, сбитый с толку ее красотой. Молочно-белая кожа с тем прозрачно-матовым оттенком, который, говорят, отличает истинных красавиц; словно облака печали, лиловатые полукольца вокруг глаз, едва заметный, прозрачный слой пудры; ярко-красные губы; черные горящие глаза; черные блестящие волосы, стянутые на затылке; огромный черепаховый гребень на испанский манер; прильнувший к белой тонкой шее пурпурный воротник, алый шнурок пояса; темно-синее с отливом кимоно, облегающее фигуру так, словно его владелица только что побывала под проливным дождем; тонкие лиловые носки, скромно спрятанные под кимоно, – носить носки лилового цвета было одной из новых выдумок Йоко, – все это, удивительно тонко и гармонично сочетаясь в мягком утреннем свете комнаты, придавало Йоко какую-то сверхъестественную красоту.
Прежде чем Курати успел произнести хоть слово или сделать хоть одно движение, Йоко плавной походкой приблизилась к нему вплотную и положила руки ему на грудь.
– Надоела, так и скажи. Слышишь? Ты уходишь все дальше от меня. Сама себя ненавижу, сама себе противна… Говори же. Сейчас… Здесь… Скажи прямо. Ну, скажи мне: «Умри!» Скажи, что убьешь меня. Я буду счастлива. Ты даже не можешь себе представить, как я буду счастлива… Я на все готова, потому что хочу знать правду. Ну, скажи… Я готова выслушать самое страшное… Я нисколько не боюсь. Нет, правда, ты ужасный…
Йоко припала лицом к груди Курати. Вначале она плакала тихо, потом вдруг впала в истерику и, отскочив от Курати, точно от чего-то гадкого, бросилась на постель и громко зарыдала.
