Позеленев от злости, госпожа Тагава молчала, не зная, что ответить. Наконец она процедила сквозь зубы:
– Я не расположена разговаривать здесь. Если у вас есть дело, прошу приехать ко мне.
Она, видимо, боялась появления Курати. Но Йоко с самым невинным видом возразила:
– Нет, нет, что вы, зачем же беспокоить вас… Подождите, пожалуйста. Я сейчас позову Курати-сан.
Йоко быстро вышла из зала. Она озорно и не без злорадства усмехалась, представляя себе, в какой растерянности стоит сейчас госпожа Тагава перед своими приятельницами. Сразу же у выхода она увидела Курати с билетами.
В вагоне первого класса пассажиров было немного. Госпожа Тагава и остальные дамы не то кого-то провожали, не то встречали. Они так и не появились. Йоко не замедлила рассказать Курати об этой встрече, и они долго от души смеялись.
– Бедняга, наверное, трясется от страха, что ты вот-вот придешь.
– Не могла же она удрать, раз ты сказала ей так при людях. Вот было бы смешно, если бы я там появился.
– Чувствую я, что мы еще кого-нибудь встретим. Всегда ведь так, пришел один гость, жди за ним другого, а там и третьего… Чудно!
– И неудачи тоже – как случится одна, так за ней и другие посыплются, – хмуро и многозначительно заключил Курати.
После утреннего приступа истерии случай с госпожой Тагава вызвал у Йоко настоящий взрыв веселья. Если бы в вагоне никого, кроме них, не было, она взвилась бы чертенком и не позволила бы Курати сидеть с кислым лицом. «Почему в мире так много людей, которые мешают жить?» – сетовала в душе Йоко, но даже это сейчас вызвало у нее смех. Напротив них с важным видом сидели пожилые супруги. Йоко некоторое время сосредоточенно глядела на них. Уж очень комичной и странной показалась ей их важность. Йоко не выдержала и прыснула в платок.
Высоко в небе повисло одинокое белое облако – только в разгар весны бывают такие пышные облака. Весна, казалось, заполнила собой окрестности старого, заброшенного Камакура,[50] где был всего какой-нибудь десяток дачных домиков. Опавшие цветы камелии и вишни усеяли белую песчаную дорогу. На верхних ветвях ярко сверкала на солнце, отбрасывая негустую тень, молодая, чуть красноватая листва вишни. В эту пору прекрасными казались даже самые обыкновенные деревья – «дворняжки». С рисовых полей доносилось нагоняющее дрему кваканье лягушек. Каникулы еще не наступили, и поэтому здесь, против обыкновения, почти не было людей. Лишь изредка встречались совершенно трезвые, мирно беседующие деревенские жители. Они, как видно, совершали весеннее паломничество в храмы и пришли издалека. Старший каждой группы держал в руках лиловый флажок. И женщины и мужчины украсили себя цветами: женщины прикололи их к волосам, а мужчины – к отворотам кимоно.
Курати немного повеселел. Они с Йоко пообедали в уютном гостиничном ресторанчике неподалеку от станции. В саду виднелась крыша храма. Этот храм называли по-разному: и Ниттёсама и Домбукусама. Оттуда слышались монотонные звуки барабана: дом-буку, дом-буку. Под его аккомпанемент читали молитвы, помогающие от глазной хвори. На востоке возвышалась гора Бёбу,[51] одетая молодой зеленью, еще более красивой, чем цветочный убор; ее отвесный склон вполне оправдывал название горы-ширмы. Трава на коротко подстриженных газонах еще не разрослась, зато ярко зеленели сосенки, махровая вишня была густо усыпана багровыми цветами и склонила свою крону. Официантка, одетая в белое авасэ, слегка распахнутое у шеи, смеясь, сказала, что уже настоящее лето. Идеи, одна за другой, осеняли Йоко.
– Как хорошо! Давай останемся здесь сегодня.
Захватив с собой самое необходимое, они наняли рикшу до Эносима.
На обратном пути у склона Гокуракудзи они отпустили рикшу и пошли к морю. Солнце уже садилось за мыс Инамурагасаки, на взморье медленно опускались сумерки. Над обрывом мыса Коцубо стояла утопающая в зелени белая дача европейцев. В лучах заходящего солнца она сверкала, как бриллиант в волосах франтихи, выкрасившей волосы в зеленый цвет. Под самой скалой ютились маленькие домики – в сторону моря, смешиваясь с туманом, полз дым из очагов. Прибрежный песок был влажным, и гэта Йоко увязали в нем. Навстречу им попадались компании элегантно одетых мужчин и женщин. И снова Йоко видела, что изяществом одежды и внешностью она превосходит любую из этих женщин, испытывая при этом легкую гордость и какое-то удивительное спокойствие. Курати, видимо, тоже льстило, что у него такая спутница.
– Я боялась встретить здесь кого-нибудь, но, к счастью, все обошлось. Пойдем в Коцубо, оттуда видны домики. Полюбуемся вишнями в храме Комёдзи и вернемся. Как раз наступит время ужина.
Курати молча кивнул. Йоко вдруг взглянула на море и спросила:
– Там море, правда?
– До чего же ты догадлива! – Курати знал эту особенность Йоко с детской наивностью спрашивать о вещах, совершенно очевидных каждому, и, как всегда, кисло улыбнулся, словно хотел сказать: «Ну, опять начала!»
– Мне хотелось бы еще раз очутиться в море, далеко-далеко, на самой середине.
