Вдруг ей показалось, что она еще чего-то не сделала. Чего именно, она не знала, но, словно повинуясь чьему-то строгому приказу, встала, подошла к книжному шкафу, вынула оттуда фотографии и стала их разглядывать. Зачем – она и сама не знала.
Спустя какое-то время Йоко поймала себя на том, что пристально всматривается в фотографию женщины. Она долго ее рассматривала… Временами к Йоко возвращалась способность чувствовать и размышлять – так у умалишенного появляются проблески сознания. Какой смысл рассматривать эту фотографию? Надо поскорее умереть! А кто, собственно, эта женщина?.. А-а, это его жена. Да, это она в молодости. Красивая. Курати, кажется, до сих пор не забыл ее? У нее три хорошенькие дочери. «Я и сейчас их вспоминаю», – сказал однажды Курати. Этой фотографии здесь не место. Да, конечно, не место. А Курати бережно хранит ее. Эта женщина надеется вернуть его в семью. Она жива. Она – не призрак! Она жива, жива… Может ли Йоко умереть? Умереть, когда эта женщина жива? Вы же видите, она жива, не так ли?.. Еще немного… еще немного, и Йоко облегчила бы Курати жизнь. Еще немного, и она принесла бы счастье этой, живой. На лице у Йоко появилось выражение безумной радости, как у человека, неожиданно спасшегося от гибели. Широко раскрыв глаза, Йоко чуть не запрыгала с фотографией в руке. Но тут непреодолимая ревность и злоба исказили ее лицо. «Ну, хорошо же, хорошо!» – бормотала она, скрежеща зубами. Она вцепилась зубами в фотографию, в ярости разорвала ее пополам и вдруг с дикими воплями бросилась на постель…
Когда в комнату вбежал испуганный служащий, Йоко, спрятав револьвер под одеяло, уже просто плакала. Чтобы скрыть неловкость, портье спросил:
– Вам что-нибудь приснилось? Вы так громко кричали, что я вбежал, даже не постучавшись…
– Да, мне приснилась черная бабочка, – ответила Йоко. – Такая противная! Выгоните ее поскорее.
Сказав это, Йоко вытерла слезы.
С каждым припадком Йоко все больше мрачнела. Временами ей казалось, что, кроме того мира, который она сама себе придумала, есть еще один мир, непостижимый, загадочный, и что она живет то в одном мире, то в другом. Сестры со страхом следили за ее дикими выходками. Курати не раз просил Айко прятать ножи и другие режущие предметы.
Только при Оке Йоко не позволяла себе ничего подобного, и он, видимо, не придавал серьезного значения тому, что говорили о ней младшие сестры.
В один из июньских вечеров Курати после долгого перерыва пришел к Йоко и пил саке в комнате, выходившей окнами в сад. Стемнело, в доме зажгли свет, и из криптомериевой рощи слетелось множество мелких мошек, которые, назойливо жужжа, кружились вокруг лампы. Под крышей летали рои москитов. Йоко в простом летнем кимоно, из-под которого отчетливо проступали худые плечи, в строгой позе сидела за обеденным столиком, нервно теребя воротник и отгоняя веером москитов, привлеченных ароматом саке. Йоко и Курати уже не беседовали, как прежде, когда они могли говорить до бесконечности и темам, казалось, не будет конца. Стоило им заговорить, как сами собой вылетали неприятные слова, и они умолкали.
– Саа-тян все капризничает? – отпив глоток саке, спросил вдруг Курати, словно это было очень важно, и шумно вздохнул, как бы стремясь выдохнуть вместе с воздухом и плохое настроение.
– Да, она просто невыносима, особенно последние несколько дней.
– Это бывает. Не надо только обходиться с ней так строго.
– Мне иногда в самом деле хочется умереть, – ни с того ни с сего вдруг выпалила Йоко.
– И у меня такое бывает. Человеку, попавшему в беду, довольно трудно выкарабкаться. Он, как судно, давшее течь, обречен на гибель… Но я попробую бороться… Главное, не бояться риска, тогда все преодолеешь.
– Совершенно верно! – подтвердила Йоко, в упор глядя на Курати лихорадочно блестящими глазами.
– Что, этот тип Масаи бывает здесь? – сменил тему разговора Курати. Йоко не боялась признаться, потому что была уверена, что Курати отнесется к этому сравнительно спокойно, в крайнем случае скажет: «Этот дрянной человечишка ищет твоей поддержки, но теперь все равно ничего не исправишь. Помогай ему, чтобы он хотя с голоду не подох». Однако то ли из опасения, что Курати упрекнет ее в скрытности, то ли считая, что и у нее могут быть секреты, раз они есть у Курати, – в общем из ей самой неясных побуждений она ответила отрицательно:
– Нет.
– Не бывает? Ну, не выдумывай! – укоризненно произнес Курати.
– Нет, – стояла на своем Йоко, глядя в сторону.
– Дай-ка мне веер. Комары покоя не дают… Я знаю, что он приходил.
– Кто это тебе сказал такую чепуху?
– Неважно кто…
Йоко рассердил уклончивый ответ Курати, и она промолчала.
– Йо-тян! Не в моем характере угождать женщинам. Не думай, что ты можешь врать мне, ни в грош меня не ставя.
Йоко не отвечала. Курати раздражала ее манера дуться.
– Послушай, Йоко! Так приходит или не приходит Масаи? – резко спросил Курати. Его, видимо, не столько интересовал сам этот факт, сколько хотелось заставить Йоко признаться во лжи. Йоко обернулась к Курати и с удивлением посмотрела на него.
