Деньги, которые Йоко так хотела швырнуть Курати, снова оказались у нее, и она стала их тратить. Ей всегда нравилась веселая, полная удовольствий жизнь. И даже здесь, в больнице, Йоко хотелось, хотя бы внешне, быть не хуже других. Она взяла с собой самые лучшие постельные принадлежности и другие необходимые вещи. Казалось удивительным, что Йоко не потребовала в свое распоряжение двух сиделок. Просто ей хотелось самой ухаживать за Садаё, делать все собственными руками. Она наняла двух пожилых женщин, которые по очереди приходили в больницу и выполняли все ее поручения, начиная от стирки и кончая приготовлением пищи. Йоко почему-то считала, что на больничной кухне готовят грязно, и не могла заставить себя прикоснуться к больничной пище. Поэтому еду ей приносили из ресторана на улице Хонго. На все это, естественно, уходило много денег. Но Йоко надеялась, что в скором времени получит перевод от Кимуры и, пополнив истраченную сумму, целиком вернет деньги Курати. Но извещения все не было и не было. Так, со дня на день ожидая перевода, она волей-неволей тратила деньги Курати. Она и не подозревала, как быстро они тают, но, обнаружив вдруг, что пачка уменьшилась почти наполовину, Йоко забыла о своем намерении вернуть Курати деньги и начала сорить ими направо и налево.
Наступил жаркий июль. Прошлогодние листья дуба облетели. Все вокруг, казалось, горит зеленым пламенем: и одетые свежей зеленью деревья, и трава. От затяжных весенних дождей воздух все еще был полон влаги, и это делало жару невыносимой. Йоко чувствовала, что не дотянет до выздоровления Садаё. Припадки истерии участились и стали еще острее. Каждый раз после очередной вспышки Йоко казалось, что она сходит с ума. Она стала бояться себя и все время внимательно следила за своими поступками.
От истерик Йоко страдали все окружающие. Но больше всех доставалось Айко. Она все сносила молча, с овечьей покорностью: и ругань, и даже побои – и спокойно делала все, что от нее требовали. Йоко же считала поведение сестры вызывающим, и раздражение ее росло с каждым днем. «С виду послушная, скромная, а так и норовит обмануть меня. У нее, кажется, появились какие-то секреты с Курати, с Окой и даже с Кото, что-то от меня скрывает». При этой мысли Йоко так и подмывало учинить скандал. Она уже не могла относиться по-прежнему к Оке, который по нескольку часов в день проводил у постели больной, потому что была уверена, что он приходит в больницу ради Айко. Порой она не могла сдержать насмешки, которую Ока встречал с достоинством, хотя конфузился и краснел, чем окончательно выводил Йоко из терпения.
Вопреки ожиданиям, Курати бывал теперь в больнице каждые три дня. И Йоко, разумеется, решила, что это тоже ради Айко. Из-за своих нелепых фантазий Йоко не знала, как держаться с Курати, и относилась к нему то сердечно и тепло, то холодно и отчужденно. Однако избавиться от чувства глубокой привязанности к Курати Йоко не могла. Напротив, чувство это становилось все крепче, все исступленнее. Йоко уже была не в силах ни утешать, ни оплакивать себя. Какой-то неведомый огонь сжигал ей грудь, не давал дышать.
«Одна только Садаё, которая борется со смертью… одна Садаё всем сердцем верит мне». Любовь к больному ребенку с новой силой овладела Йоко. «Только ради Садаё я все терплю и до сих пор не покончила с собой», – говорила себе Йоко.
Но однажды утром произошло событие, разрушившее и эту слабую надежду.
