Но ветер, завывая, бил в лицо, и рикша невольно замедлял бег. Йоко, несколько дней просидевшей в гостинице возле хибати, казалось, что холод пронизывал ее до костей.
Вначале Йоко не придала серьезного значения тому, что сказала хозяйка о жене Курати, но сейчас это не давало ей покоя. «Вполне возможно, что я обманута, что меня превратили в игрушку. Курати и не подумает уйти от семьи. Ему просто захотелось развлечься со мною в дальнем плавании».
Она зашла непростительно далеко в отношениях с Курати и сама в этом виновата – ведь именно она сделала первый шаг и потому чувствовала себя приниженной. Она самонадеянно считала, что счастье наконец пришло. Но радость ее оказалась преждевременной, а счастье – призрачным. Курати по-прежнему нежен с нею, он счастлив – Йоко не сомневается. Но у него красивая и верная жена, трое девочек, и кто знает, как долго продлится его увлечение.
Ветер, врывавшийся в коляску, холодил душу никому не нужной, всеми отвергнутой Йоко… Где же радость? Где наслаждение? Ее подстерегают доселе неизведанные муки. Плутовка-судьба снова сыграла с ней шутку. Но от судьбы не уйти. До самой смерти… Она готова умереть, но прежде ей хотелось бы испытать эти муки. Йоко не знала, страдает ли она, наслаждаясь, или наслаждается, страдая. Она сама была поражена силой своей любви, неодолимой, несмотря на все мучения. У нее было такое чувство, будто сердце ее положили под пресс.
Вдруг коляска остановилась, и Йоко очнулась.
Буря не утихала. Рикша наступил ногой на ручку коляски, чтобы она не качалась на ветру, и откинул верх. Впереди во мраке мелькнул слабый луч света. В шорохе дождевых струй Йоко слышались какие-то грозные звуки, похожие на рев бушующего моря. Они словно предупреждали о несчастье.
Йоко вышла из коляски. Ветер сбивал ее с ног, волосы и кимоно мгновенно намокли, но она, будто ничего не чувствуя, запрокинув голову, смотрела на небо. Упираясь кронами в черный клубок туч, шумела еще более черная, чем сами тучи, густая криптомериевая роща. Кустарник за бамбуковой оградой пригнуло ветром к земле, засохшие листья неистово плясали в воздухе. Йоко вдруг захотелось прямо здесь опуститься на землю и сидеть долго-долго.
– Эй, входи же скорей. Вымокнешь! – это кричал Курати, стоя в дверях и защищая рукой огонек лампы. Голос его относило ветром в сторону. Появление Курати оказалось для Йоко полной неожиданностью.
Где-то в отдалении раздался грохот, будто сорвало ставень. Ветер с оглушающим ревом пронесся по роще. Опасаясь, как бы не унесло коляску, рикша не пошел провожать Йоко, лишь поднял повыше фонарь и что-то прокричал ей вслед. Йоко нехотя поплелась к дому.
Курати, в ожидании ее, успел напиться: лицо его было багровым. Зато в лице Йоко не было ни кровинки. Она устало опустилась на приступок в прихожей и сняла грязные гэта. Войдя в переднюю, отсутствующим взглядом посмотрела на Курати.
– Не замерзла? Ну, пойдем наверх, – сказал Курати, передав лампу стоявшей рядом горничной, и стал подниматься по крутой красивой лестнице. Йоко, так и не сняв вымокшего пальто, пошла за ним.
В комнатах на втором этаже горел яркий электрический свет. Надсадно скрипели ставни. В крышу дома словно заколачивали гвозди – так сильно стучал дождь. В душной гостиной на столе в беспорядке были расставлены тарелочки с закусками, стояла бутылка с вином. Но Йоко, едва удостоив все это взглядом, кинулась к Курати. Он обнял ее и, прижимая к груди, вместе с ней опустился на циновку, прильнув горячей щекой к щеке Йоко.
– Да ты совсем замерзла! – воскликнул он. – Настоящая ледышка!
Курати хотел заглянуть в глаза Йоко, но она уткнулась лицом в его широкую, теплую грудь. Два противоречивых чувства смешались в ее душе – нежность и ненависть, и Йоко разразилась слезами. Кусая губы, она безуспешно силилась сдержать прерывистые, почти истерические всхлипывания. «Если бы можно было умереть вот так, на его груди! Или заставить его испытать то же, что испытываю я».
Курати ждал ласки и любви от Йоко, как от нежной, заботливой жены, ждал проявлений радости и восторга, и теперь, недоумевая, следил за ее странным поведением.
– Что это с тобой, а? – спросил он тихим, напряженным голосом и хотел оторвать Йоко от своей груди, но она мотала головой, точно капризный ребенок, и еще крепче прижималась к нему. «Если бы только можно было разгрызть эту сильную, мужественную грудь и зарыться в нее с головой, – думала Йоко, – пусть из нее текла бы кровь, все равно!»
Постепенно настроение Йоко передалось и Курати. Он, тяжело дыша, все крепче сжимал ее в своих объятиях. Уже на грани обморока Йоко мысленно молила Курати задушить ее. Потом, не поднимая головы, громко прошептала, захлебываясь слезами:
– Я не стану просить вас остаться со мной… Если хотите бросить меня, пожалуйста, бросайте… Только… Только… Скажите прямо, сразу, сейчас, слышите… Я не хочу быть пешкой в вашей игре.
– О чем это ты? – мягко и внушительно, словно он разговаривал с ребенком, прошептал Курати над самым ее ухом.
– Только в этом… только в этом поклянитесь… Я не хочу, чтобы меня обманывали… не хочу…
