Сейчас Курати был похож на большого ребенка. Йоко невольно прижалась щекой к его горячей щеке.
– Уже восемь. Вставай, а то опоздаешь в Йокогаму.
– В Йокогаму? – протянул Курати, медленно проведя рукой по короткому ежику волос. – В Йокогаме мне уже нечего делать. Меня собираются уволить, с какой же стати я буду еще служить им? Все из-за тебя! Чертовка!
Обняв Йоко за шею, он привлек ее к себе…
Через некоторое время Курати встал, он был совершенно спокоен, будто совсем забыл о том, что произошло вчера и что они провели ночь отдельно друг от друга. Это несколько разочаровало Йоко, но на душе у нее по-прежнему было радостно, она чувствовала себя счастливой. Прибежав на кухню, Йоко стала готовить завтрак, испытывая при этом такое удовольствие, словно впервые занималась столь интересным делом.
Завтракали в маленькой столовой, один угол которой был уже залит солнцем. Когда-то в Хаяме у них с Кибэ тоже бывали приятные завтраки. Но теперешнее ее настроение не могло идти ни в какое сравнение с тогдашним, так, по крайней мере, казалось Йоко. Кибэ, бывало, появляясь на кухне, с гордостью рассказывал о том, как долго ему приходилось самому себе готовить еду, промывал рис, разжигал огонь. Вначале это развлекало ее, но со временем она стала презирать Кибэ за его пристрастие к кухне. Вдобавок Кибэ с каждым днем становился все ленивее, сам не хотел даже пальцем пошевельнуть, только вмешивался во все и, любуясь собой, красивым звучным голосом читал длинные стихи, которые совсем не нравились Йоко. Ее так и подмывало сказать ему что-нибудь дерзкое, очень обидное. Курати же с самого начала не делал ничего подобного. Умывшись, он, как избалованный ребенок, сразу усаживался за стол и подчистую съедал все, что подавала ему Йоко. Кибэ в этом случае стал бы с глубокомысленным видом рассуждать о каждом блюде, на все лады расхваливать искусство Йоко, почти не притрагиваясь к еде. И сейчас она не могла сдержать ласковой улыбки, наблюдая за тем, как энергично орудует палочками Курати.
Отодвинув чашку и бросив палочки, Курати со скучающим видом задымил сигарой, лениво поглядывая вокруг. Потом вдруг вскочил и, подбирая на ходу полы кимоно, босиком выбежал в сад. Неуклюже, как Геркулес, если бы он принялся за шитье, Курати стал убирать сад. На еще влажной земле всюду оставались его огромные следы. Вместе с сорняком Курати безжалостно вырывал еще не увядшие хризантемы. И Йоко уже стала опасаться за судьбу сада. Она села на край веранды, прислонившись плечом к столбу, и то и дело громко смеялась: своим видом Курати очень забавлял ее.
Утомившись, он долго разглядывал «Тайкоэн», потом быстро подошел к Йоко, обнял ее выпачканными руками, привлек к себе и, прижавшись щекой к ее носу, вытянул трубочкой губы. Йоко с озорной улыбкой посмотрела по сторонам, закрыла ладонями его лицо и поцеловала. После этого Курати с новыми силами принялся за работу.
Он проработал весь день. А когда стало смеркаться, в сад вышла Йоко. Курати, который, казалось, работал небрежно, забавы ради, привел все в строгий и разумный порядок. Крышу уборной, так раздражавшую Йоко, теперь закрывал специально пересаженный сюда дуб. Пионы на клумбах по обе стороны дорожки, ведущей к дому, были аккуратно прикрыты соломой на случай заморозков.
Временами из гостиницы «Коёкан» слышались музыка и пение, а из «Тайкоэн» ветер приносил нежный аромат роз, и это скрашивало пребывание в доме, окруженном криптомериевой рощей. Предвкушение счастливой жизни вдвоем с Курати наполняло душу Йоко радостью. Прежде она возмущалась своими бывшими подругами, которые нарожали детей, стали хозяйками и просто не в состоянии были понять ее. Она смеялась над ними и клялась, что скорее умрет, чем последует их примеру. Но теперь она все это забыла. Теперь она готова была нестись стремглав, наверстывая упущенное, по пути, избранному ее подругами.
Похожее на сон счастье продолжалось почти неделю. Йоко любила удовольствия и инстинктивно стремилась как можно веселее прожить каждый день. Больше всего она боялась нарушить безмятежность нынешнего существования. Сестры, с которыми Йоко после возвращения виделась всего раз, по праздникам настойчиво просились в гости, но она отказывала им, ссылаясь то на болезнь, то на беспорядок в доме. Она предполагала, что письма от Кимуры приходят либо на имя Исокавы, либо Кото, но они не знали адреса Йоко и поэтому не могли их ей переслать. Время от времени Йоко с мучительной нежностью думала о Садако, но чем чаще она ее вспоминала, тем сильнее желала забыть. Только при мысли о жене Курати у Йоко до боли сжималось сердце и становилось трудно дышать. Однако она старалась не омрачать всем этим радость настоящей минуты. Она всячески ублажала Курати, жадно ища его ласки. Если он будет любить ее так же сильно, как любит она, трудная задача разрешится сама собой.
