Женщина, захваченная своими внутренними видениями, уже успела уйти далеко вперед, и теперь ей пришлось остановить этот бурный поток, на время сдержаться и медленно вернуться назад,
к тому пункту, где находился Дрейф,
и это заняло некоторое время.
Дрейф же не мог ждать и завопил в нетерпении:
— Сумасшедшая, барышня, сумасшедшая!
Это, конечно, был,
во всяком случае для самого Дрейфа,
чисто риторический вопрос.
— Нет, совершенно нет,
я просто говорю то, что думаю, доктор!
И она в истерике повторила эти слова по крайней мере раз пять, прежде чем Дрейф прервал ее:
— Да, да, да, барышня,
а где именно он хочет вас заточить?
Голос женщины теперь постоянно менялся,
она все время говорила с разной интонацией, силой звука и убежденностью,
отчего голос ее иногда делался слабым и напряженным, словно угасающее пламя свечи в темной, пустой комнате, а потом в нем тут же
звучала паника, он становился пронзительным и резал слух.
— Здесь!
Дрейф глубоко наморщил лоб, огляделся…
— Где?
Он снова окинул взглядом обстановку в комнате,
словно где-то среди мебели мог найти ответ на свой вопрос.
— В аду!
Женщина ритмично сжимала и разжимала кулаки и очень плотно сжимала челюсти.
Дрейф почти пожалел о том, что у него нет ампулы с морфием, чтобы успокоить ее.
Он быстро заглянул в свои записи и на какой-то момент утратил нить,
ведь анализ, как ни говори, пронес их сквозь много веков и бесконечное число судеб…
— Ад… Вы имеете в виду такие костры в подземной норе, где волосатый человечек с рогами запихивает грешников в огонь, не правда ли?
— Нет… это скорее невероятно большое, старое-престарое сырое здание, по грязным залам и коридорам которого бродят сотни тысяч, а может, и миллионы так называемых сумасшедших женщин, и в отчаянии кусают руки и рвут на себе волосы, именно миллионы женщин всех возрастов и всех времен, которые были заперты здесь своими мужьями,
в точности так же, как и я!
Это здание, небось, легко заполнить, —
такова была первая мысль Дрейфа, когда он записывал сказанное женщиной в журнал.
А еще оно должно быть как следует заперто, — подумал он,
и элегантно закончил фразу, медленно просверлив точку в толстой желтой бумаге.
Только чернила как всегда подвели.
Точка все росла и наконец поглотила не одно, а даже несколько слов в предложении.
— Ваш муж,
если мы на короткое время вернемся к нему,
не могли бы вы описать его немного подробнее?
Он говорил чуть рассеянно, потому что, перевернув страницу, увидел, что проклятое красное пятно просочилось и на другую сторону.
Он сидел и злился на пятно, когда полный ненависти возглас женщины резко вырвал его из этого состояния:
— Идиот, чертов негодяй,
мерзкая скотина, вот кто он такой!
Дрейф вздрогнул так сильно, что выронил ручку.
— А что мне делать, доктор,
я в совершенной зависимости от него,
у меня нет ни своих денег, ни семьи, мои все умерли,
и мать моя, и папочка, и братик, такой хорошенький,
у меня ничего нет здесь, в мире людей,
здесь мужские города, построенные из камня, с прямыми, огромными улицами, и мужчины, крушащие все на своем пути,
и даже там, где мы живем, только слово моего мужа и его закон имеют силу, доктор,
он думает, что точно знает, о чем я думаю и кто я есть,
думает, что знает, чего я хочу и какая у меня душа,
тебе просто кажется, отвечает он, если я выражаю какое-то личное мнение,
женщина должна молчать, кричит он и сильно бьет меня по губам, так что они трескаются и капает кровь,
а если тебя бьют,
если ты часто слышишь, что ты ничего не понимаешь, что ты шлюха, старая карга и стоишь меньше осла, которому пора на бойню,
тогда в конце концов ты становишься очень молчаливой, доктор.
Дрейф записывал и поневоле чувствовал в глубине души глубокое сострадание к этому совершенно незнакомому ему мужчине.
Женщина зажмурилась, сделала очень глубокий вдох, задержала дыхание и подтянула ноги к груди.
— Ах, я ненавижу его, доктор,
я могла бы его убить,
да, убить, пырнуть ножом,
распороть ему грудь, вырвать бородавку, которая у него вместо сердца, и кинуть на съедение псам,
что угодно могла бы сделать,
лишь бы от него избавиться!
Она вдруг раскрыла глаза и указала прямо на дверь:
— Да, смотрите, вот он там!
И голос ее стал холоднее, язвительнее, когда она медленно опустила руку.
— Стоит и ухмыляется мне, и говорит, да, да, да…
То есть то, что бормотал и сам Дрейф, когда записывал.
— А затем?
Он поднял глаза.
Женщина сидела, глядя на дверь.
— Я кричу, кричу, доктор,
кричу громко, изо всех сил, когда вижу, что он позвал санитаров в белом, которые уже входят, чтобы надеть на меня смирительную рубашку,
но крик не помогает,
от него становится еще хуже,
и вот я здесь!
Она бессильным жестом вытянула руки, а затем сложила их и прижала эти дрожащие руки к груди,
словно в молитве.
Теперь она еще и морщила нос и с видимым отвращением принюхивалась к чему-то.
— Здесь воняет, доктор,
потому что людей здесь содержат в стойлах, среди собственных испражнений,
или они бродят как привидения по залам и нескончаемым коридорам,
и все эти залы, такие большие и пустынные, как столетия и десятилетия, доктор,
да, я живу здесь как животное,
а одета я в белый балахон,
