сердце стучало как молот в такт черному плоду на дереве, который колотил в окно,
а там, на диване, женщина лежала совершенно спокойно,
точно совсем ничего не произошло.
Теперь Дрейфу было совершенно ясно, что этот анализ нужно поскорее закончить.
Он дрожал как осиновый лист,
вначале даже ручку не мог удержать,
и при малейшем постороннем звуке,
например, когда ветви дерева царапали в окно, пациентка в холле откашливалась, а госпожа Накурс роняла в кухне какой-нибудь небольшой предмет,
он подпрыгивал, подергивался и дрожал.
Пациентка же терпеливо лежала на диване.
Она как обычно смотрела прямо в потолок и с равными интервалами очень медленно закрывала и открывала глаза.
Дрожащей рукой Дрейф открыл один из ящиков письменного стола и выудил оттуда,
все еще дрожа,
маленькие золотые часики
(которые он получил от самого профессора Попокоффа в день последнего экзамена).
Без десяти шесть…
Он с облегчением прижал часы к груди.
Да, а потом его ждет следующая пациентка, еще один анализ,
и бифштекс все еще стоит в духовке у госпожи Накурс, отчего во рту у него появился противный привкус пламени и золы!
Он опять недоверчиво покосился на женщину на диване.
Больше всего ему хотелось прервать все это, вытолкать ее из комнаты, отослать ожидавшую пациентку домой, запереть дверь на два замка, поднять с полу своего любимого «Короля Лира» и посвятить остаток вечера и ночь чтению некоторых самых любимых сцен,
однако, во-первых, такое поведение скорее всего было бы вредно для пациентки,
оно плохо сочеталось с той техникой анализа, горячим поборником которой был Попокофф,
а во-вторых, было задето его мужское самолюбие
(к тому же необоримое желание любой ценой закончить начатое несомненно было одной из отличительных черт Дрейфа).
Поэтому он поборол свой страх, положил часы в ящик письменного стола и снова задвинул его.
Он сделал глубокий вдох, собрался с силами и опять взялся за ручку.
В пальцах у него не было сил,
ладонь была влажной от холодного пота,
рука все еще дрожала так сильно, что почерк был неразборчивым,
однако не таков был Дрейф, чтобы отступить перед болезненными фантазиями и припадками у истеричной бабы,
нет, он был вышколен жесткой школой Попокоффа,
сейчас она увидит, что такое анализ!
Он сжал зубы, мрачно посмотрел на обнажившуюся щиколотку женщины и прорычал, как маленький мопс:
— Забудем об этом и двинемся дальше!
Женщина не ответила, из чего он заключил, что она согласна.
И поскольку она ничего не возразила, он еще больше успокоился и уверился в себе.
— А то нам и дня будет мало,
и следующая пациентка ждет!
Да, хотя сам-то он об этом сейчас даже думать не мог.
Но приятно снова получить возможность кричать,
пронзительным, безжалостным голосом отдавать приказы:
— Значит, дальше,
на чем мы остановились?!
— На глинистом поле.
Дрейф записал эту фразу громадными, угловатыми буквами, отчего она заняла почти полстраницы,
а рука его вообще не слушалась,
и чтобы она перестала дрожать, ему пришлось придержать ее левой рукой.
— Вы уже стали кем-то другим?
Ему показалось, что он услышал некую неодобрительную нотку в ее голосе, когда она через секунду ответила:
— Да.
И рука его сейчас же стала более твердой.
Каждое слово писалось мельче и разборчивее
(назло капризам и ухищрениям красных чернил).
— И что же вы делаете на этом глинистом поле?
Женщина, казалось, сначала не хотела рассказывать,
отчего Дрейф взорвался от нетерпения и раздражения:
— Ну же, ну же, барышня, поторопитесь!
— Я рожаю ребенка, доктор.
Ну наконец-то разумное зерно среди этой дремучей жути, россказней о подавляемой личности женщин!
От этого Дрейф почувствовал, что почти совсем поправился.
Он несколько уныло улыбнулся, неторопливо покачал головой и сказал,
как бы про себя,
но тем не менее, обращаясь к женщине:
— Материнство,
самое большое и единственное счастье для истинной женщины,
не правда ли?
Однако его возрастающая уверенность была основательно подорвана кислым тоном женщины, которая мгновенно выплюнула в ответ:
— Нет, если ты этого не хочешь,
нет, если ты лежишь на глинистом поле и… рожаешь!
Дрейф решил никак не проявлять своего облегчения, пока все не пройдет, не закончится,
пока он снова не будет в безопасности,
не выберется из адской дремучей чащи психоанализа.
А этих так называемых женщин, которые говорят, что презирают материнство, и отказываются признать его величайшую святость и очищающее действие на женскую психику,
он просто не выносит!
Их следовало бы вовсе уничтожить,
они шли вразрез со всякой логикой,
именно поэтому он теперь очень резко закричал,
чтобы пробудить пациентку от истерической и не идущей к ней неженственности.
— Ради всего святого,
вы совсем бесчеловечны,
должны же вы испытывать хоть какое-то счастье при виде этого безобидного дитяти, которое вы все-таки произвели!
— Нет, доктор, я его ненавижу,
я на него даже смотреть не могу.
Она произнесла это совершенно холодным и уверенным тоном,
и в голосе ее не было ни капли истерии.
— Я не хочу его в руки брать,
я даже смотреть на него не могу,
