в бессильной попытке защититься от приближения объекта анализа, он пропищал:
— Вы ошибаетесь, барышня,
я не знаю, о чем вы говорите,
я совершенно ни в чем не виноват,
я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете!
Но женщина продолжала рассматривать его.
Ее болезненно лихорадочный взгляд проникал все глубже в его существо, и он вынужден был все далее отодвигаться от мучительно расширенных черных глаз.
Теперь они были такими огромными, искаженными,
они словно смотрели на него через увеличительное стекло!
Под конец он стоял, прижавшись спиной к книжной полке, не имея возможности убежать от женщины, которая
всем своим огромным женским силуэтом возвышалась посредине комнаты.
(Она больше не шаталась,
а совершенно прочно стояла на обеих ногах,
несмотря на странный наклон стен!)
Ее огромная тень падала на парализованного страхом Дрейфа, совершенно закрывая его,
она умоляюще простерла к нему руки, а в следующее мгновение уже лежала, почти распростершись у его ног, и бормотала:
— Возьми меня, возьми меня с собой,
ты должен, я не могу больше здесь жить,
я клянусь честью и совестью, что никогда больше не буду тебе возражать или делать по-своему, только выпусти меня,
я обещаю, что не буду упрямиться и искать грот, где спрятаны листья сивиллы, а греческие глаголы женского рода обойдутся без меня!
Она, всхлипывая, уцепилась за его ногу, и Дрейфу казалось, что его медленно поглощают,
съедают живьем,
что его засасывает под жернова огромной, грохочущей мельницы.
— Ради бога, барышня, придите в себя!
Но женщина по-прежнему оставалась недосягаемой для любой мольбы…
Она жалобно стонала, плакала, всхлипывала,
но в то же время ее хватка становилась все более жесткой, и она медленно, ползком поднималась на колени.
— Ты должен, ты должен,
здесь ад кромешный,
посмотри на меня, на что я похожа,
о, я хочу видеть мир, жить, чувствовать, как ветер играет у меня в волосах,
любить кого-то другого, кроме тебе, мерзавец ты этакий,
я не могу здесь жить!
И вот она уже стояла перед ним на коленях.
Ее большие, костлявые белые руки незаметно добрались до горла Дрейфа и сомкнулись вокруг него.
Он отчаянно пытался вырваться, но внезапно обнаружил, что слишком мал, стар и немощен,
а в теле пациентки скопились столетия гнева миллионов женщин,
она жмурилась и строила гримасы, ее удушающая хватка крепчала с каждым отчаянным выкриком:
— Ты должен! Ты должен! Ты не имеешь права!
Ты ничего не знаешь, я тебя убью,
я тебя…
В глазах Дрейфа стало медленно темнеть.
В ушах странным образом шумела кровь, прилившая к голове,
глаза его, казалось, готовы были вылезти из орбит, он пытался позвать на помощь, но изо рта вырывался лишь слабый стон,
он был убежден, что ему пришел конец,
перед ним прошла вся его жизнь,
сцены и события,
Попокофф, барышня Агнес, старуха в домике,
и только тогда, когда в его легких уже не оставалось воздуха, он
почти нечеловеческим усилием
сумел освободиться и дать женщине пощечину.
Внезапно наступила тишина, словно в воздушном шаре появилась дырка.
Он не понимал, как это случилось,
откуда взялись силы,
но женщина тут же выпустила его, резко оборвала свою речь и открыла глаза.
Дрейф все еще не мог заставить себя сдвинуться с места и с ужасом смотрел на нее, пытаясь понять, вернулась ли она в настоящее.
Она по-прежнему стояла перед ним на коленях, и некоторое время они смотрели друг другу прямо в глаза.
Взгляд женщины был теперь твердым и темным, немного пустым,
а во взгляде Дрейфа читались ужас и отчаяние.
Потом женщина вдруг снова стала собой.
Она заморгала, осмотрелась и спросила с искренним удивлением:
— Где я
и что с вами, доктор,
у вас такой странный вид,
и почему мы здесь стоим?
Дрейф, держась за горло, прошипел:
— Не трогайте меня!
Он стал медленно, на ощупь продвигаться к письменному столу.
Спиной он все время прижимался к книжным полкам, упершись взглядом в стоящую на коленях женщину.
С равными промежутками, чтобы держать ее на расстоянии, он кричал:
— Не трогайте меня, только не трогайте меня!
Женщина вопросительно смотрела на него, послушно стоя на коленях.
Только когда Дрейф оказался в безопасности за письменным столом, он приказал ей снова лечь на диван.
Женщина встала и внезапно показалась ему непомерно огромной,
великаншей, необозримой, какой-то нелепой громадой!
Она с некоторым состраданием смотрела вниз, в сторону Дрейфа, растрепанная голова которого высовывалась теперь из-за спинки стула.
— Извините меня, доктор, я не знаю, что на меня нашло,
у меня просто в глазах потемнело и я…
Она сделала шаг к письменному столу, вытянув руки, словно хотела прижать его к себе в мирном объятии,
отчего Дрейф еще громче завопил:
— Стойте!
И она остановилась, уселась наконец на диван и снова вытянулась на нем.
Дрейф долго стоял, застыв у стула возле письменного стола.
У него болела шея.
В глазах все еще покалывало, а ноги едва держали его,
он снова чувствовал, как у него медленно расширяется глотка.
Только через весьма порядочное время ему удалось заставить себя вновь вползти на стул.
Он поправил очки, съехавшие в сторону,
но руки у него дрожали, он очень нервничал, был явно потрясен,
ему крайне тяжело было собраться с силами,
