Летом, в пору белых ночей, несешься вот так на Троицкий в надежде весело проскочить на ту сторону, а тебя тормозят: «Стоп, приехали!». Выставляют перед самым носом штакетник, включают мигающий красный. Приходится разворачиваться через все запретные разлиновки и мчаться дальше вместе с остальными опоздавшими бедолагами к Литейному. И что? Еще издалека видишь, как его пролет, разорвав сплошную линию подсветки, словно дразня тебя, начинает медленный подъем. Не притормаживая, летишь вперед по набережной, мимо гуляющей толпы зевак, до следующего моста в надежде, что хоть на него-то успеешь…
А если в этот ночной час пик окажешься на Васильевском, отрезанном от материка четырьмя мостами? Каждое лето ранним утром, в ту предрассветную пору, когда фонари уже потушены, а бледно-серая туманная дымка вот-вот растает, уступив место несмелым золотисто-пастельным тонам, она попадала в эту историю.
Сколько раз она сидела в тесном окружении других авто, устало глядя на веселые подвыпившие компании, борясь со сном, слушала магнитолу и, раздраженная бодрыми, неестественно радостными голосами диджеев, с нетерпением ждала, когда же нелепо торчащий вместе с фонарями, дорожными знаками и проводами пролет моста едва заметными рывками начнет опускаться вниз, открывая небо и зовущее вперед ровное полотно дороги. В это время она тихо проклинала Васильевский вместе со всеми мостами, шумную толпу туристов и рассеянных влюбленных, облепивших гранитные набережные.
Но если проскочить до разводки удавалось, то какой неописуемый восторг она при этом испытывала, как восхищалась неоновым отражением подсветки мостов в темном глянце воды, запахом сирени и прохладным, свежим ветром с залива! Попутно обожала бодрых диджеев с их дурацкими передачами, и всех звонивших им слушателей, и толпу туристов с камерами, и глупых, счастливых влюбленных, рассеянно шныряющих под колесами…
– Не спи, Ванечка, скоро к бабушке приедем.
Впереди по курсу обозначился Охтинский мост с тяжелыми опорами и гранитными башнями. А на противоположном берегу сверкнули маковки золотых куполов Смольного собора. Удивительно, но свечение, придающее Смольному легкость и фарфоровую, прозрачную голубизну, исходило вовсе не от наружной подсветки, а наоборот, загадочным образом излучалось изнутри самим собором. Мистика, да и только!
Лена снизила скорость. Дорога здесь, казалось, была ровной и гладкой, с четкой разлиновкой, а на самом деле средняя полоса изрядно разбита, вся в опасных расщелинах и ямах, и чтобы не потерять подвеску вместе с колесами, пришлось взять правее, уступив свое место плывущему за ней «мерсу». «Мерсы» – они всегда плывут и даже немного парят над дорогой, не касаясь асфальта, что им какие-то колдоё… то есть выбоины и ухабы.
– Не спи, Ванечка, посмотри, как красиво.
Бросая короткие взгляды в панорамное зеркало, Лена с любопытством поглядывала на даму с ребенком. Они сидели на заднем сиденье так тихо, что, забывшись, она думала, что едет одна. Дама казалась ей интересной своей отрешенностью и благородной, бесцветной, как на портретах средневековых мастеров, некрасивостью. На бледных щеках – то ли ссадины, то ли застывшие бороздки от слез. Жавшийся к ней мальчик лет пяти, в дубленочке и кожаной, на меху, шапке, но тоже бледный и вялый, не реагируя на слова матери, сладко дремал и за весь путь не проронил ни слова. Какая нужда выгнала их среди ночи из дома и заставила ехать к бабушке? По своему обыкновению Лена стала строить догадки.
Вероятно, их бабушке, пожилой женщине, сделалось плохо и она, несмотря на поздний час, срочно вызвала всех родных, чтобы огласить завещание, пока находится в трезвом рассудке и здравой памяти… Ой, то есть наоборот, здравом рассудке… Или так: дамочке пришлось срочно везти сына (внука? Усыновленного из приюта малыша?) под присмотр, чтобы не отказать во встрече неожиданно позвонившему давнему возлюбленному, тому, от кого она ждала звонка месяцами, из-за которого плакала ночами и который, неожиданно оказавшись не у дел решил объявиться. Как там, в песне: «я перестану ждать тебя, а ты придешь совсем внезапно». Нет, не то. На страстную любовницу дамочка явно не тянет, слишком она какая-то «неживая», и вид усталый, и слишком озабочена своим поздним ребенком.
При въезде на Охтинский, в том месте, где тянулся высокий, глухой забор ядовито-синего цвета, украшенный рекламой Недрапрома и гигантским лозунгом, гласящим «Невозможное – возможно!», Лена, слегка повернув голову, негромко произнесла:
– Интересно, удастся ли нам увидеть чудо-небоскреб? Сдается мне, неудачное место они выбрали для памятника Мамоне: на набережной, где грунт зыбкий, да еще напротив Смольного.
Наболевшее вырвалось помимо воли. А быть может, разговорилась из страха уснуть за рулем или просто захотелось услышать голос странной пассажирки.
– Да, легенда о Вавилонской башне оживает. Все в этом мире повторяется, даже прежние ошибки, – чуть слышно отозвалась дама.
Лена снова подняла глаза в зеркало.
