Вот одинокая парочка. Вцепились друг в друга, шарят, скользят руками, шепчут с придыханием какие-то глупости, хихикают. Взять – не взять?
– На 12-ю линию!
Нет, не отпускает ее родной Васильевский!
Целовались на остановке, целовались в машине. Вышли – и снова целуются! Что-то неприятно нарочитое видится в их страсти, какая-то нездоровая, животная похоть. Оглянулась, представила эту пару в отрезвляюще-ярком солнечном свете весеннего утра. Разбросанная как попало одежда, смятая, испачканная постель, такие же смятые мысли, бегающие взгляды и желание поскорее разбежаться. Впрочем, ей-то какое дело до их похоти? Лена перебросила сотенную из кармана в сумочку и тронулась дальше.
Петь за рулем – лучшее средство от одолевающей сонливости, потому следует прибавить громкость.
Вот еще девушка голосует. Вид уж слишком жалкий, затрапезный, днем таких девушек не встретишь: серая, замызганная куртка, спортивные штаны, неухоженные сальные волосы схвачены резинкой. Прихрамывает. Спросить, так, на всякий случай, куда ей?
– До аптеки, – голос старчески скрипит и дребезжит.
С болезненно искаженным лицом усаживается на переднее сиденье, спиной к Лене, бережно обхватив обеими руками, подтягивает за собой замотанную каким-то тряпьем опухшую ногу. Откидывается на спинку сиденья, щеки – два пылающих пятна.
– Может, все же в больницу?
– Нет.
Наконец девочка снова разворачивается спиной, как посторонний предмет переставляет негнущуюся, больную ногу, выходит сама, постанывая и кусая губы, ни дать ни взять – маленькая старушка. Ей бы костыль или палку, чтоб опираться.
– Спасибо.
– Всего доброго. Деньги-то есть на лекарство?
– Ага.
– Ну вот возьми хотя бы полтинник.
– Спасибо.
Ночной Петербург особенно сдержан и холоден, он не торопится выдавать свои тайны, не смея выставлять напоказ свою темную изнанку, похожую на ветхую, дырявую подкладку парадного мундира, стыдливо прячет ее за ярко освещенными зданиями благородных центральных фасадов жилых домов, храмов и дворцов.
А туман все гуще и плотнее, от душной сырости и запаха гари кружится голова и першит в горле. Скорее, скорее домой! Что там, впереди? Фары дальнего света выхватили группу мужчин, голосующих посередине пустынного Малого проспекта. «Брать или не брать?» – вот в чем вопрос. Один, два… Трое, все такие крупные, шумные, о чем-то возбужденно спорят. Заработать лишнюю сотку или проехать мимо? Притормозить все равно пришлось, остановилась и наблюдала, как перед капотом, почти слившись с дорогой и таща за собой длинный хвост, деловито семенила серая крыса. Плохая примета, значит, пассажиров брать не стоит, но мигнувшая на панели лампочка напомнила о бензине, а потому в борьбе над усталостью и суеверием верх одержала жадность. «Жаба придушила».
– Вам куда?
Поздно спохватилась. Солидные, импозантные мужчины вблизи оказались банальными интеллигентными алкашами. Их отпечатанное на лицах интеллигентное прошлое уже поблекло и почти стерлось, а страсть к спиртному, наоборот, проступала ярким клеймом. Слишком оживленные, горлопанят, хлопают друг друга по плечам, что-то доказывают, перебивая друг друга. А один и вовсе такой отвратный, с опухшим, в царапинах, носом, весь распахнутый: и куртка не застегнута, и шарф вот-вот соскользнет, и жидкие, длинные волосы, обрамляющие лысину, треплются ветром как попало; брызжет слюной, размахивает руками, даром что в очках. Вот при виде этих очков ей вдруг стало тоскливо так, тревожно.
– Шеф, тут рядом, прямо, три остановки!
– Сто рублей!
– Обижаешь, шеф, полтинник. Ой, баба! Мужики, посмотрите, баба за рулем! Бля, что творится на белом свете!
– Страшная?
– Красотка!
– Где баба, где баба? Дайте потрогать.
Совсем оглушили. Самый пьяный, поцарапанный, в очках, открыл заднюю дверь и свалился на сиденье. Угораздило же ее остановиться возле этой группы омерзительных алкашей! Напились в честь Женского дня, а жены наверняка дома, ждут их с натруженными за день руками, с начищенными полами и посудой и с полным холодильником наготовленной снеди. А вдруг да и не ждут, наоборот, мечтают выспаться всласть в надежде, что свалится их благоверный в канаву или на худой конец переночует в ментовском обезьяннике.
