— Эти изделия были у Роберта, когда они с матерью разделили наследство Павла Иннокентьевича. По настоянию Евгении Леонидовны они были помещены в банковский сейф, — размышлял вслух Илья. — Через некоторое время, как я тебе уже рассказывал, Роберт познакомился с сомнительной девушкой и повез ее путешествовать. Как я понимаю, он оплачивал не только билеты и проживание в отелях, он девушку «гулял» по полной, значит, покупал ей какие-то шмотки, водил в рестораны и так далее. Следовательно, что-то из коллекции он продал.
— Так может быть, эти украшения были проданы именно тогда? — с робкой надеждой спросила я.
— Категорически исключать такую возможность нельзя, хотя она и маловероятна, — безжалостно заметил Илья и продолжил: — Евгения Леонидовна утверждает, что в его части наследства были предметы, которыми Роберт, мягко говоря, не дорожил. И она считает, что если бы он стал распродавать коллекцию, то начал бы именно с них. В частности, это были две очень ценные иконы XVII века, которые Павел Семилетов реставрировал за свой счет и якобы собирался передать в дар епархии. Но Роберт, в отличие от своего отчима, не имел никакого пиетета к официальной православной церкви, и Евгения Леонидовна якобы не раз слышала от него высказывания относительно этих икон. Он считал, что их нужно продать, что нельзя хранить дома иконы, которые кто-то когда-то украл или отобрал у верующих людей. А история у этих икон была именно такая — они были реквизированы в период коллективизации, но не уничтожены, как множество ценностей в тот период, а кем-то сохранены. Я думаю, что в первую очередь Роберт избавился от них.
— Но ведь с момента разрыва с той девушкой и до его смерти прошло какое-то время, — перебила я, — он мог в тот отрезок времени начать распродажу своей коллекции.
— Именно в тот отрезок времени он то активизировал, то приостанавливал работу по оценке своей части наследства, — пояснил Илья. — Установлено, что он обратился к эксперту — не помню, говорил ли я тебе об этом, — и предоставил в его распоряжение каталог. Ювелирных украшений в коллекции Семилетова было не так много, и на тот момент те, что принадлежали Роберту, в каталоге были.
— Что же тогда у нас остается? Получается, у моего мужа не было никаких законных способов купить это ожерелье?
— Могло быть всякое, — пожал плечами Илья, — можно только предполагать, ведь точно мы ничего не знаем. Чисто теоретически он мог быть добросовестным приобретателем. Если допустить, что тот, кто имеет отношение к смерти Роберта, начал распродавать похищенные у него ценности…
— Но сам ты в это не очень веришь, да?
— Не знаю, Любочка, не знаю, — проговорил Илья, подсаживаясь ко мне. — Мне это кажется маловероятным. Прошло слишком мало времени. Нужно быть очень отчаянным человеком, если не сказать — полным идиотом, чтобы не побояться через такой короткий промежуток времени начать в открытую продавать ценности с такой историей. А если мы подозреваем здесь действия какой-то организованной группы — тем более.
— А если мой муж имеет ко всему этому какое-то отношение, почему он не побоялся это сделать? Я имею в виду — открыто подарить сомнительную вещь мне?
Илья отвел глаза. Так делают, когда стараются избежать необходимости сказать человеку что-то очень нелестное или неприятное. Я придвинулась к нему и стала теребить за рукав рубашки, пытаясь насильно повернуть к себе лицом и заставить смотреть на меня.
— Ну же, ну… — настаивала я. — Почему же тогда мой муж не побоялся?
— Хочешь знать мое мнение? — сдался мой друг. — Да просто потому, что твой Максим не боится именно тебя и не ждет подвоха с этой стороны. Ты же немножко не от мира сего, Любочка, не обижайся, но это так. Ты поглощена своими переживаниями, не очень ориентируешься в окружающем мире. Да он тебя и не особенно интересует, так ведь?
— До недавнего времени так и было, — подтвердила я.
— Вот поэтому твой муж не побоялся дарить тебе вещь, имеющую такую историю. Кроме того, твой круг общения узок, он знает это и не чувствует опасности.
— Да, все верно, — согласилась я, — ведь я ничего не рассказывала ему о своей встрече с Полиной, и о посещении «Белой лилии» я тоже ничего не говорила. Он ничего обо мне не знает и вполне может думать, что я и сейчас где-то за облаками.
— Думаю, что да.
