Женщина при 1000 °С полностью

Фрау Деревяшка пронюхала про нашу торговлю плавником, а потом ей удалось отобрать у нас и тележку. Так что нам пришлось начать искать другие выкинутые морем сокровища. Майке научила нас следить за чайками, и постепенно мы превратились в двуногих приморских крыс и смотрели на этих наших товарищей в небесах, и всегда приходили к месту их скопления в поисках еды или других ценностей. А на длинных побережьях, конечно же, было много всякой всячины. Подводные лодки топили множество кораблей, а течения Северного моря разносили их груз от самого Скагена до Остенде на юге. Однажды мы нашли полуразломанную бочку, полную селедки, а в другой раз наткнулись на тысячу пятьсот лампочек, которые, впрочем, ни в один патрон не вкручивались. Было смешно наблюдать, как птицы борются с этими блестящими световыми фруктами. Но самой ценной нашей добычей стали два деревянных ящика, полные маленьких круглых коробочек с гуталином: их мы перетащили в Майкин сарай, а потом тайком от фрау продали на черном рынке. Зато за ужином она удивилась, что в деревне все черные башмаки вдруг заблестели. Нам удалось подавить улыбку, когда я ответила ей:

— Ну да. Это потому что праздник.

— Праздник?

— Да, праздник Biikebrånen, Петров день. Он на следующей неделе будет.

Немецкая фрау прежде не жила на острове зимой и оттого не знала этого особого фризского обычая, вероятно, происходящего из языческих времен: вечером 21 февраля все шли на взморье, и там жители каждой деревни складывали свой костер — biike. Потом пели, плясали и сжигали соломенное чучело, которое некоторые считают олицетворением зимы; а когда оно сгорало, на землю приходила весна. Майкин дедушка рассказал нам, что в старину женщины зажигали костры на взморье, чтобы проводить мужей на китобойный промысел. А бабушка с усмешкой добавила, что таким образом фризки давали парням знать, что их мужья не дома. Сейчас положение на самом деле было такое, что нигде на островах было «живого хрена не сыскать», как выразилась одна бочка, работавшая в булочной и давно посиневшая от нехватки мужского внимания. Фрау Баум с удивлением выслушала наши рассказы про костер и заявила, что dieser Quatsch (этот вздор) в военное время — чистое безумие.

— Неужели они и впрямь собираются разводить костры на берегу? Ведь это все равно что сказать англичанам:

«Милости просим, сбросьте на нас бомбу!» — сказала она и откинулась на стул, раскинув ноги, употевшая в своем фартуке, и покачала головой, так что две выбившиеся из прически пряди запорхали у нее возле глаз.

— Мама, а что такое «бомба»? — спросила ее дочка, белокурый, рдеющий от холода цветочек.

— Это такая взрывчатая штука, которую нехорошие люди из Англии сбрасывают с самолетов, чтобы взрывать дома и чтобы люди погибли, — быстро ответила Хайке.

— А почему они хотят, чтоб люди погибли?

— Потому что они говорят по-немецки, а не по-английски, — ответила я.

— Мама, я не хочу умирать! Хочу говорить по-английски! — сказала малышка и расплакалась. Ее мать в мгновение ока вспыхнула:

— Зачем вы ей это рассказываете?! Что за бредни! И я не потерплю, чтобы вы тут бегали по всей деревне и говорили на этом фри… на фризовском фризском! Вы в Германии, вы учитесь в немецкой школе и говорить должны по-немецки!

— Нет, мама, я хочу говорить по-английски, — хныкала малышка.

Хотя нам было всего одиннадцать и двенадцать лет, мы поняли глубинный смысл этого восклицания нашей фрау каким-то сверхженским чутьем. Тут перед нами была женщина, очутившаяся с какими-то своими жуткими внутренними проблемами одна на чужом острове. Ее злость была направлена не на нас, а на что-то другое, на что-то большее. Мы не могли принимать ее близко к сердцу. Накануне я прочитала письмо от мамы, в котором тоже было много восклицательных знаков: «Ах, если бы ты сейчас была со мной! Я так по тебе скучаю, Герра! Не забудь, помолись за папу!»

Мужчины воюют, а жены тоскуют.

Не только фрау Баум беспокоилась по поводу предстоящего костра. О нем в Норддорфе шли споры. Другие немцы в этой деревне, семья Тиков, страшно разозлились. Их дочь Анна изложила их точку зрения в школе и пригрозила, что каждый, кто пойдет смотреть костер, будет застрелен английской пулей. Хайке покивала своим морщинистым лбом. В конце концов из Берлина пришел приказ: не разводить никаких костров на берегах Третьего рейха. Однако в этой деревушке не было ни одного свастиконосного чиновника, а о свободомыслии фризов много говорит сам тот факт, что они бесстрашно приготовили свой костер, как они делали каждый февраль на протяжении тысячелетия.

Хайке быстренько вышла из нашего фризско-исландского общества и, лежа под одеялом, холодным, как весь этот дом, ругала меня за то, что я дала этой бредовой затее увлечь себя.

— Фрау Баум права: старые обычаи должны уйти. Нам надо держаться вместе.

— Но мы ведь не участвуем в этом. Мы просто… просто наблюдаем.

— Герра, сейчас у нас война. Кто придерживается нейтралитета — тот без мозгов. Эти костры угрожают немецкому государству.