На берегу царила кромешная тьма. Лишь свечи на небесах давали людям немного света, чтоб они пришли в себя после событий этого вечера. В приглушенном свете солнц из иных галактик проявились фигуры бредущих домой. Три женщины помогли англичанину надеть штаны, завернуться в шаль и плед, а еще три смотрели на это. Сутулые близняшки с грудями ерошили волосы со смущенным хихиканьем. Немка Анна глядела на меня кровожадным взглядом. Так мне показалось в темноте. Она стояла, за спиной у нее был песчаный берег, а за ним — сама Германия. Ее черные зрачки были как два блестящих окуляра бинокля: мне показалось, что я вижу в них на глубину целых четырнадцати дней пути, до самого канцлерского дворца в Берлине, где пылают два факела гнева; отсюда эти огни казались не больше булавочной головки, но они ясно и недвусмысленно говорили: ты изменила Тысячелетнему рейху, и за это тебя ждет возмездие!
Я все еще не могла прийти в себя после драки и не стала бежать за толпой, а ненадолго задержалась возле останков «биики». Белоснежный дымок еще струился над черными от копоти дровами. У кострища я наступила на что-то — это явно был не просто песок. Я наклонилась и выкопала куртку летчика. Она была кожаной, на толстой подкладке, и поэтому, намокнув в море, сделалась довольно тяжелой. И все же я забрала ее с собой, когда стала догонять толпу, шедшую по увенчанным стеблями волоснеца светлым дюнам по направлению к деревне.
Сквозь стебли-тени завиднелся свет: по-вечернему желтые огоньки в окнах и по-дневному белые лампочки на наклонных или прямых фонарных столбах. Между деревянными столбами тянулись резиново-толстые провода и тускло блестели, как будто передавали друг другу свет.
Я не нашла ни Майке, ни ее матери, но на освещенном перекрестке с той улицы, где жили мать и дочь, навстречу мне выбежали близняшки и сообщили, что мальчики невредимы. Я с облегчением вздохнула, но тут внимание сестер привлекла кожанка в моих руках. Они жаждали узнать, есть ли в ней что-нибудь. Во внутреннем кармане оказалось промокшее просоленное удостоверение с фотографией нашего английского принца. «Ах, какой симпатичный!» — заахали они, подобно созревающим девушкам во все времена. В боковом кармане мы нашли плитку шоколада в мокрой обертке. Я дала по кусочку им и отведала сама. Вкус был горьковатым, как у крепкого шоколадного напитка. «А где Анна?» — спросила я, и этот вопрос охладил пыл верещащих близняшек.
В этот момент с неба послышался гром, и мы глянули вверх. Четыре английских бомбардировщика пролетели над деревней с востока на запад и скрылись за горизонт над морем. На какой-то миг нам стало стыдно, что мы стоим тут с кожанкой в руках и вражескими сластями во рту. Я сунула удостоверение обратно во внутренний карман, а шоколадку — в рот, а потом попросила сестер спрятать кожанку у себя. Мне не хотелось нести ее в дом фрау Баум. Они взяли куртку и сказали, что англичанин у фройляйн Осингхи — сегодня он ночует у нее, затем сестры заахали: какой он милый, симпатичный да статный, но прикусили языки и кинули взгляд на западный край неба, где постепенно замирал гром самолетов.
Я прокралась во двор, прижимаясь к стене, и собралась влезть в нашу комнату через окно, как вдруг услышала из соседнего окошка странный звук. Это было окно ванной. За бледно-зеленой занавеской горел приглушенный огонек, а изнутри доносились тяжелые стоны фрау. Ей стало плохо? Стоны становились все громче, и вскоре я поняла, что они — от наслаждения. Я порадовалась за нее, вскарабкалась на окно, пролезла внутрь и рухнула на кровать.
Хайке лежала на подушке, натянув одеяло до подбородка. Она притворялась спящей, но в освещенной звездами темноте было хорошо видно: вот лежит ребенок, пытающийся, закрыв глаза, отгородиться от темноты окружающего мира. Я немного постояла, пристально смотря на нее, пока она не перестала играть в прятки и не открыла глаза.
— Предательница!
— Шоколадку хочешь? — спросила я и протянула ей остаток плитки.
— Шоколадку?
— Да, у костра нас угостили шоколадом.
— Нет, я уже зубы почистила.
— Знаешь что? Если человека раздеть догола, то он…
— Что? — переспросила Хайке.
— Если человека раздеть догола, то он — просто человек.
— Что?
— Тогда он — не немец и не англичанин. В смысле… ну… если он будет молчать. Если он ничего не будет говорить.
— О чем это ты?
— И тогда не ясно, надо ли его убивать. Смотри, — я высоко засучила рукав кофты и рубашки и положила руку к ней на одеяло, — голая рука, кровь и кости. По ней не скажешь, чья она: исландская, датская или фризская… а может, немецкая…
Она молча рассматривала мою руку.
— Тогда непонятно, какой он нации, — повторила я.
