Женщина справа полностью

Когда-то я сказал тебе, что невозможно страдать от отсутствия человека, которого никогда не знал. Я солгал. Мне не хватало материнской любви, а может быть, и отцовской. Знаю: эту любовь невозможно получить задним числом, но я наивно полагал, что, попытавшись раскрыть тайну исчезновения Элизабет, я смогу заполнить эту огромную пустоту у меня внутри. А также я смогу так выразить ей свою любовь – единственным способом, который у меня в распоряжении. Не думаю, что прошлое может внезапно снова возникнуть в чьей-то жизни. Думаю, что в действительности оно не покидает нас никогда.

Я люблю тебя, Эбби. Эти слова я нечасто произносил, и если это случалось, то, должен тебе признаться, в глубине души сам в это не верил. Это моя драма, трагедия эмоционального инвалида: таким без толку принуждать себя, никто не осознает, какие усилия приходится прилагать.

Позвони мне, когда сочтешь, что наступило подходящее время. Я больше не буду пытаться вступить с тобой в общение. Я буду ждать столько времени, сколько потребуется. Если нужно, очень долго.

Я люблю тебя.

Дэвид

– Не сомневался, что это дело еще преподнесет нам сюрпризы, но то, что вы мне тут рассказываете, вообще ни в какие ворота!

Мы находились в гостиной. Хэтэуэй никогда еще не слушал меня так долго, ни разу не прервав одним из своих сарказмов. Я пересказал ему разговор с Лорой и свой визит к Лидекеру. По-видимому, он не сердился, что я продолжил свои расследования в одиночку.

– Не передадите мне сигарету?

Он раздавил окурок своей сигареты в пепельнице на низком столике и усмехнулся:

– Ну что, погрузились с руками и ногами? Вы растете в моих глазах.

– Можете, конечно, смеяться… Это все из-за вас: я опустошил пачку, которую вы у меня тогда оставили.

– Отлично, я буду чувствовать себя не таким одиноким… Есть еще одно, чего я не могу понять: учитывая все, что она знала, как Лора Гамильтон могла так долго хранить молчание?

Я зажег свою сигарету.

– Как раз это просто: она умирала от страха! Вы только представьте себе: один из ваших друзей исчезает и вы знаете, что здесь, возможно, замешано ФБР. И это в обстановке антикоммунистической паранойи. Вы же знаете эту эпоху, Хэтэуэй.

– Конечно, я часто вспоминаю об этой сволочи Маккарти. Я вот ни настолечко не был коммунистом…

– А я-то в этом сомневался.

– …но я считал, что все зашло слишком далеко. Все эти люди, за кем следили и кого арестовывали по одному подозрению, – бред какой-то.

– Думаю, Лора была в невыносимой ситуации: когда начинаешь врать или замалчивать, трудно дать задний ход. Чем больше времени проходит, тем больше вас начинают грызть сожаления.

Хэтэуэй покачал головой.

– Я чувствую, что дошел до предела своих возможностей, Бадина. Мы не переставая открываем новые следы, но так просто не может быть, потому что не может быть никогда! Работа каждого хорошего следователя – по мере возможности устранять неработающие версии… А теперь у нас нет никакой уверенности ни в чем. Любовник вашей матери, которому адресовано это письмо, ваш отец, личность которого, без сомнения, никогда не будет установлена, а теперь еще и этот агент ФБР… Сколько подозреваемых нужно еще добавить в этот список?

– Однако Эдди Ковена все же из него вычеркнули!

– И, возможно, совершили ошибку. Кто вам сказал, что он не навешал нам лапши на уши?

– У него не было никакого серьезного мотива убить мою мать, вы это хорошо знаете!

– А разве для того, чтобы совершить убийство, требуется убедительный мотив? Земля полна психов, которые убивают за косой взгляд или чтобы удовлетворить фантазии, которые не укладываются в голове ни у меня, ни у вас. Ложный виновник, который в конце концов оказывается истинным: такой поворот сюжета встречается во многих фильмах и бульварных книжонках, не так ли? Я разочарован. Мы думали, что, установив личность незнакомца из «Голубой звезды», мы сразу же раскроем дело, но это не тот, кого мы надеялись обнаружить.

– Раз уж мы говорим о мотиве… Слушая вчера Лидекера, я выдвинул другую версию.

Хэтэуэй скорчил гримасу.