У фотографического снимка есть свои тайны. И эти тайны открываются нам только постепенно, как если бы наш разум, слишком занятый желанием оживить запечатленную сцену, наконец не начинает абстрагироваться от целого, чтобы высматривать там самые крохотные неправильности. Сколько времени я провел, рассматривая фотографию, которая была приколота на двери моего кабинета? Я думал, что знаю ее наизусть: моя мать с задумчивым видом сидит на кофре, завитки дыма от ее сигареты, съемочные декорации, вокруг нее суетятся рабочие съемочной площадки… Я так и не знал, ни что эта фотография должна была представлять для Харриса, ни с какой целью он мне ее передал, но эти вопросы помешали мне видеть главное.
Не знаю, почему в то утро, сидя в своем кресле, я принялся разглядывать ее по-другому. Без сомнения, потому, что в первый раз позволил своим мыслям бродить где им хочется, не размышляя ни о чем конкретно, не пытаясь разгадать тайну, которая предстала передо мной. Я забыл о съемочной площадке, забыл, что фотография – последний след моей матери в этом мире, и теперь сосредоточенно разглядывал только ее руки.
В противоположность лицу, частично скрытому дымом, они были очень хорошо видны: одна из них держала сигарету, другая лежала на светлом платье. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что́ здесь беспокоит, будто слово, висящее на кончике языка и в последний момент ускользающее из памяти. Подробность неразличимая, почти отсутствующая: меня беспокоило то, что ее не было на снимке.
Я захотел это выяснить и принялся раскладывать на столе гостиной все фотографии матери, которые у меня были: те, что лежали в обувной коробке, привезенной из Нью-Йорка, а также найденные в вещах в нашем доме в Сильвер-Лейк. Вскоре они сложились передо мной в огромную мозаику. Я внимательно рассматривал их одну за другой. Затем я просмотрел на компьютере видеоматериал со съемок «Покинутой», теперь глядя исключительно на левую руку матери.
Кольцо… Мои подозрения подтвердились.
На всех снимках, даже на тех, что относились ко времени ее учебы в лицее, Элизабет носила на указательном пальце левой руки золотое кольцо. Это кольцо можно видеть в двух сценах, записанных на видеодиск, разве что Элизабет носила его на безымянном пальце как обручальное кольцо, будто реквизит для фильма.
В противоположность этому на фотографии, приколотой у меня на двери, кольцо исчезло. По какой причине? Если Элизабет сняла его ради кадра, куда оно подевалось? Конечно, это была всего лишь деталь, которая в любое другое время моего расследования показалась бы мне не заслуживающей внимания. Однако эта деталь предстала передо мной со всей ясностью и очевидностью. С тех пор я не мог унять своего волнения.
Двумя часами позже я сидел перед своей бабушкой в ее маленькой квартирке стационара в Вествуде. Бабушка показалась мне усталой, но я видел, что она делает над собой усилие, чтобы выглядеть хорошей собеседницей. Цветы, которые я ей принес в прошлый раз, теперь совсем завяли и бесславно доживали в коридоре открытой кухни. Я сожалел, что не принес новый букет.
Бабушка спросила, что нового у нас с Эбби, я солгал, сказав, что через несколько дней она приедет в Лос-Анджелес и в следующий раз мы придем к ней вместе. Мы поговорили о дожде и хорошей погоде. Я говорил о всяких пустяках, чтобы отсрочить то, ради чего приехал. Наконец, воспользовавшись затянувшейся паузой, я спросил:
– Кстати, ты не помнишь кольцо, которое носила моя мать?
Мой вопрос не вызвал у нее никакого особенного отклика.
– О чем ты говоришь?
– Ничего особенного, но… Разбирал фотографии и заметил, что у нее на указательном пальце левой руки всегда надето кольцо. Не знаешь, откуда оно у нее?
– Оно принадлежало Уильяму.
– Твоему мужу?
Лицо ее закрылось: я знал, что она не любит говорить о нем.
– Конечно, моему мужу… Его мать подарила нам на свадьбу два одинаковых золотых кольца. Его кольцо не было похоронено вместе с ним, я забрала его сразу после его смерти.
Она протянула мне левую руку, чтобы показать свое кольцо из желтого золота, выпуклое, незатейливое.
– Ты хочешь сказать, что кольцо, которое ты носишь, точно такое же, как было у моей матери?
Она согласно кивнула.
– Мое чуть легче, но, за исключением этого, они одинаковы. У Лиззи было обыкновение рыться в моей шкатулке с украшениями. Думаю, она прекрасно знала, чье это кольцо, гораздо раньше, чем я ей сказала. Я никогда ей не говорила, что за человек был ее отец. Уильяма больше нет, и если я что-то в жизни усвоила, так это что не стоит плохо говорить об ушедших. Лиззи была склонна его идеализировать. Она не знала, что в тот день, когда с ним произошел несчастный случай, он был мертвецки пьян. И тем более не знала, как осложнилась наша совместная жизнь в последние годы.
– Некоторые вещи дети чувствуют.
– Без сомнения, но я попыталась защитить Лиззи так хорошо, как только могла.
Так же, как она попыталась защитить меня, позволив мне верить, что однажды мать вернется к нам.
– Когда она взяла это кольцо?
