– Ты веришь, что он мог… устранить его именно так? Давай-ка смоделируем ситуацию, Лео. Ты убил женщину, тебя шантажируют, ты принимаешь решение убить шантажиста, который, как ты обнаружил, в то же время твой близкий друг. Давай, Лео, действуй, напряги фантазию. Ты спец в криминальной хронике, всякого навидался. Давай! Мне интересно, как ты проделаешь всю операцию. В деталях, пожалуйста. Представь, что я тебя шантажирую, и ты приходишь разобраться. Ты звонишь в дверь, я спрашиваю: кто. Дальше! Ну! Поехали.
– Ну, я вхожу, говорю, давай посидим, я тут принес… А он… то есть, ты, говоришь, заходи, гостем будешь. Потом мы сидим и пьем в кухне, и я, допустим, подсыпаю тебе в коньяк…
– Вроде ничего не выявлено, – сказал Монах.
– Ну, тогда коньяк и пиво… В большом количестве.
– Он пил виски, бутылка была в ванной комнате.
– Ну или виски, не суть. Он… То есть ты, пьянеешь, и я тебя…
– Что?
Добродеев задумался.
– Тебе нужно меня раздеть, налить в ванну горячей воды, дотащить меня туда и погрузить. Или принести, исходя из того, что я ничего не соображаю, упитый до положения риз и самостоятельно передвигаться не могу. Потом взять мою бритву и… Ты готов поверить, что Речицкий способен на такое?
– По-твоему, самоубийство?
– Не все так однозначно, Лео. Не знаю. Если не самоубийство, то… месседж.
– Какой месседж?
– Не знаю. Убийца зачем-то устроил спектакль, технически трудный для исполнения. Зачем так сложно? Ну-ка?
– Месть? – предположил Добродеев.
– Возможно, месть. Им двигало сильное чувство. А что ты скажешь о характере убийцы?
– Ну, какой-то… одержимый. С отклонениями. Одержимый идеей мести!
– Именно! Сильное чувство. Ему мало убить, ему нужно шоу. Зрелище. Много крови! Враг захлебнулся собственной кровью, выставлен на обозрение… Даже иллюминация в квартире – шоу. Сцена. Софиты. Кроме того, Лео… – Монах замолчал.
– Что? – выдохнул Добродеев.
– На полу в прихожей нашли еще чью-то кровь. Причем, кровь не Речицкого. Одного этого достаточно, чтобы разбить обвинение Речицкого в убийстве Реброва. Как сказал мэтр Рыдаев, желающих потрогать Яника за шею было много. Даже разговор, который я случайно услышал, говорит о том, что у него были враги. Лично меня настораживает другое. Адвокат при всех его связях не мог заполучить копию записи и знает о том, что на ней, только со слов Речицкого. Почему?
– Почему? Да какая разница! Ну, увидел бы своими глазами… ну и что?
– Кроме того, Речицкий также не видел всей записи, а только куски. Ему не показали. Опять возникает вопрос: почему?
– Ну и как, по-твоему?
– Как по-моему? Запись очень низкого качества или повреждена, с провалами, иногда изображение очень темное…
– Ну и что? Куда ты клонишь?
– А подумать, Лео? Напряги серые клеточки. Ну? Никаких мыслей?
Добродеев уставился в пространство. Пауза затягивалась. Наконец он пожал плечами.
– Сдаешься? – ухмыльнулся Монах. – Речицкий не видел всей записи, Рыдаеву не показали… Ничего не светит?
Добродеев выглядел озадаченным.
– Я понимаю, Лео, сочинять легче, чем думать. По одной-единственной причине: на записи нет сцены убийства! Потому ее не хотят показывать адвокату и не показали подозреваемому.
– Тогда о чем речь? Если нет сцены убийства…
– Она предполагается. Антураж, мизансцена, то, как он судорожно собирал одежду, его собственные показания… Все за то, что он совершил убийство. Но главной сцены у них нет.
– Подожди, ты думаешь, это не он? Ты думаешь, убил ее кто-то другой? – Добродеев снова задумался. – А что… очень может быть, – пробормотал. – Допустим, вернулся ее парень… Потому и на записи ничего нет. А кто вырезал сцену убийства?
– Никто. Качество слабое, как я уже сказал, и она просто выпала, понимаешь? Случайность. Запись – косвенная улика, она имеет смысл только вкупе с показаниями самого Речицкого. А он верит, что убил. Верит! Что именно произошло, не помнит, был пьян. Помнит только, что была размолвка, она его оттолкнула, и он ее ударил. Насчет кого-то другого… черт его знает, Лео. Пока туман. Давай ввяжемся, а там посмотрим. Не будем множить сущности… пока.
– Что будем делать, Христофорыч?
– Покопаемся, Лео. Речицкий сказал, что она несколько лет ему снилась, что она зарыта где-то, как падаль… Я обещал найти ее. Пусть хоть похоронит по-человечески. Посмотрим, что удастся выудить.
– Похоже, сломался, – заметил Добродеев. – Сильный характер, драчун, скандалист – и сломался…
– Драки и убийство далеко не одно и то же, Лео.
Добродеев кивнул, соглашаясь, и сказал:
– Христофорыч, мы можем поговорить с кем-то из девушек Реброва, спросить, правда ли, что он давал наводку на денежных тузов… как-то так.
– Интересная идея, – заметил Монах. – Можно попробовать. Только вряд ли признаются. Кто же в таком признается? Я бы на их месте не признался. А ты? Пусть майор с ними говорит, у него полномочия.
Добродеев подумал и спросил:
– А куда он дел труп?
Монах передернул плечом: мол, мало ли, куда.
Сказал после паузы:
– Ты рассказал Мельнику о телефонном звонке Реброва?
– Нет! Он бегает от меня. Я набирал его раз десять, и облом. Но я его додавлю. С чего начнем? – деловито спросил Добродеев.
