– А потом ты свихнулась из-за Кэти. Это было безумие, у тебя крыша поехала. Вполне объяснимо, понимаю. Я пырнул ее на глазах у отца, и он тоже чуть не рехнулся. Хотя, честно говоря, я думаю, он испытал облегчение, что ее не стало. Мне-то точно полегчало. Я уже говорил, она меня достала. – Он придвигается ближе ко мне. – Подвинься.
Я подгибаю ноги, упираюсь в его бедро.
– Надо было зашторить окна, но все произошло так быстро. Во всяком случае, отрицать это было совсем просто. Проще, чем лгать. Проще, чем говорить правду. – Он качает головой. – Мне, типа, немного жаль папу. Он просто хотел защитить меня.
– Он пытался защитить тебя от меня, – говорю я. – Пусть даже он и знал…
– Нет, – безразличным тоном возражает Итан. – Он пытался защитить вас от меня.
«Я бы не хотел, чтобы мой сын путался со взрослой женщиной», – сказал Алистер.
Не ради Итана, но ради меня.
– Но что поделать? Один из психологов сказал родителям, что я просто испорченный. – Он вновь пожимает плечами. – Прекрасно. Охренительно.
Гнев, сквернословие – его куда-то заносит. Кровь стучит у меня в висках. Сосредоточься. Вспоминай. Думай.
– Знаешь, мне и копов немного жалко. Тот мужик всё пытался поладить с тобой. Ну просто святой. – Опять хмыкает. – Другая – настоящая стерва.
Я его почти не слушаю.
– Расскажи о матери, – бормочу я.
Он смотрит на меня.
– Что?
– Твоя мама, – кивая, говорю я. – Расскажи мне о ней.
Пауза. Грохотание грома.
– Что… рассказать? – осторожно спрашивает он.
Я откашливаюсь.
– Ты говорил, ее дружки плохо с тобой обращались.
Теперь он смотрит на меня со злостью.
– Я говорил, они поколачивали меня.
– Да. Уверена, это часто случалось.
– Угу. – Продолжает сердито смотреть на меня. – А что?
– Ты сказал, что считал себя испорченным.
– Я сказал, что так говорил другой психолог.
– Я в это не верю. Не верю в то, что ты просто испорченный.
Итан наклоняет голову:
– Не веришь?
– Нет. – Пытаюсь выровнять дыхание. – Не верю, что люди так устроены. – Приподнявшись, опираюсь спиной о подушки, разглаживаю одеяло на бедрах. – Ты устроен не так.
– Правда?
Он свободно держит лезвие в руке.
– В детстве с тобой случались нехорошие вещи. Были вещи, которые тебе не надо было видеть. То, что ты не мог контролировать. – Мой голос крепнет. – Но ты смог это пережить.
Он вздрагивает.
– Она не была тебе хорошей матерью. Ты прав.
Он судорожно сглатывает. Я тоже сглатываю.
– Думаю, ты был сильно травмирован к тому времени, когда тебя усыновили. Полагаю… – Рискнуть? – Полагаю, родители очень тебя любят. Даже если они не идеальны, – добавляю я.
Слегка нахмурившись, он смотрит мне в глаза.
– Они меня боятся, – говорит он.
Я киваю.
– Ты сам это сказал, – замечаю я. – Сказал, что Алистер пытался защитить меня, не давая нам сталкиваться.
Он не двигается.
– Но думаю, он и за тебя боялся. Хотел и тебя защитить. – Я протягиваю руку. – Думаю, когда они забрали тебя домой, то спасли тебя.
Он наблюдает за мной.
– Они любят тебя, – говорю я. – Ты заслуживаешь любви. И если мы поговорим с ними, я уверена, они сделают все, чтобы защищать тебя и в дальнейшем. Оба. Я знаю, они хотят… найти с тобой общий язык.
Я протягиваю руку к его плечу.
– Не твоя вина в том, что происходило с тобой в детстве, – шепчу я. – И…
– Хватит пороть чепуху.
Не дав прикоснуться к себе, он резко отодвигается. Я убираю руку.
Я его потеряла. Чувствую, как кровь отливает от лица. Во рту пересохло.
Он наклоняется ко мне, заглядывает мне в лицо блестящими выразительными глазами.
– Чем от меня пахнет?
Я качаю головой.
– Давай. Понюхай. Чем от меня пахнет?
Я вдыхаю. Вспоминаю о том первом разе, когда вдыхала аромат свечи. Лаванда.
– Дождем, – отвечаю я.
– И?..
Не могу заставить себя это сказать.
– Одеколоном.
– «Романс» Ральфа Лорена, – добавляет он. – Хотел, чтобы тебе было приятно.
Я снова качаю головой.
– О да. Чего я никак не могу решить, – в задумчивости продолжает он, – будет ли это падение с лестницы или передозировка. В последнее время ты такая грустная, и все такое. И на кофейном столике полно таблеток. К тому же ты такая развалина, блин, и вполне можешь оступиться на лестнице.
Я не верю в происходящее. Смотрю на кота. Он снова спит, улегшись на бок.
– Я буду по тебе скучать. Никто больше не будет. Ни одна душа ничего не заметит, а после никто не станет горевать.
Я подтягиваю к себе ноги под одеялом.
– Разве только твой психолог, но спорю, он сыт тобой по горло. Ты писала Лиззи, что он смирился с твоей агорафобией и чувством вины. Господи Исусе. Еще один хренов святой.
Я закрываю глаза.
– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, сука!
Изо всех сил лягаю его ногами.
Я попала ему в живот. Он сгибается пополам, а я поджимаю ноги и снова лягаю его, теперь уже в лицо. Пяткой ударяю его в нос. Он валится на пол.
Отбрасываю одеяло и выскакиваю из постели, выбегаю в темный коридор.
Надо мной по стеклу светового фонаря хлещет дождь. Я спотыкаюсь на ковровой дорожке, опускаюсь на колени. Хватаюсь слабой рукой за перила.
