– Кэролайн? Это сообщение от Сары. Слушай, приезжай в гости. – Оглядываюсь по сторонам: на кухню мужниной мечты совсем не похоже, хотя кое-какие шкафчики я уже покрасила. – Мы почти обустроились, и есть коробка печенья, – продолжаю я, – набита доверху, просто переполнена. Может, ты очень занята или все еще меня наказываешь? Приезжай. Я так соскучилась. Да, не знаю, дошла ли до тебя моя просьба про Джо…
Неожиданно замечаю на столе свою сумку. Расстегнутая, она лежит на боку, блокнот, расческа и несколько клочков бумаги выпали на пол. Один мятый клочок кто-то тщательно разгладил и положил на стол.
Не окончив фразы, не попрощавшись, бросаю трубку. На листке телефон Бена. Визитку он забыл, поэтому нацарапал имя и номер на обороте какого-то чека. Кто же рылся в моей сумке? Решаю, что это Патрик. Вспоминаю рукопожатие Бена и охватившее меня приятное чувство. Неужели я с ним кокетничала? Запихиваю содержимое обратно в сумку и обнаруживаю, что кошелек тоже открыт – он пуст. Разве утром там не лежала двадцатифунтовая бумажка?
– Миа! – зову с нижней ступеньки лестницы.
В комнате дочери грохочет музыка.
– Миа! – кричу громче. Сгорбленная, она появляется на верхней площадке. Одежду дочери я опять не узнаю́. – Ты не…
– Что?
Я точно помню, что в сумке лежал рекламный листок из галереи, на котором были записаны возможные даты моей выставки. Я выудила его тогда из мусорной корзины. Теперь он исчез.
– Ты брала что-нибудь из моей сумки?
– Что? Я что – воровка?
– Тебя никто в воровстве не обвиняет. Я только спросила…
– Что пропало-то?
– Одна… рекламная листовка.
– На кой черт мне твоя листовка? И что рекламируют?
Смотрю на незнакомую футболку. Очень хочется спросить о деньгах, но боюсь, что возникшая между нами пропасть станет еще шире.
– Ты, наверное, опять перебрала и забыла, куда сунула свой листок, – скрестив на груди руки, сердито говорит Миа.
Отрицательно качаю головой.
– Ладно, ничего. Не имеет значения.
Дочь ошибается. Последние несколько дней я не брала в рот ни капли и, в надежде пополнить опустевший банковский счет, все время рисовала, делала наброски.
На заднем дворе Патрик ворошит палкой огонь, который разжег в старом железном баке. Приготовив кофе, я тоже выхожу из дому. Под ногами шуршат опавшие листья. Сейчас апрель, но из-за холодного воздуха и дыма кажется, что осень. В том году и лето, и осень прошли мимо меня. Убитая горем, я жила как в тумане. Теперь все будет по-другому. И я стану другой.
За домом, где сорняки задушили все цветы, все кустарники, в зарослях сухой спутанной травы уцелело одно дерево – яблоня. Она уже зацвела.
– Решил начать с расчистки?
Муж оборачивается и берет чашку.
– Строю планы, обдумываю. Конечно, этим стоило бы заняться месяца два назад, но, работая по выходным, через две-три недели мы сможем все привести в порядок. Купим растения, новую мебель – и, как в прежние времена, летом в саду будет очень красиво.
О моих усилиях покрасить и обновить интерьер муж словно забыл. Думаю, на обустройство сада двух-трех уик-эндов не хватит. За полдня Патрик – вспотевший, грязный и растрепанный – сумел освободить от пожухлой травы лишь клочок глины.
– Кстати, тебя ждет сообщение на автоответчике. – В голосе Патрика слышатся нотки раздражения.
Кто мне звонил? Бен? Я вздрагиваю. Налетевший ветер швыряет в лицо облако черного дыма, от него щиплет глаза.
Собираюсь уйти, но мое внимание привлекает очередная пачка мусора, которую Патрик приготовил сжечь: сквозь дым вижу улыбающуюся физиономию Джо – мой старый рисунок, край которого уже сворачивается в пламени. Бросаюсь, чтобы вытащить работу, но Патрик хватает меня за руку.
– Не дури. Сгоришь сама.
Огонь лижет юное лицо, превращает в пепел. Теперь я вижу, какой хлам приготовил муж для своего первого костра – мои альбомы для набросков. Среди них и тот, что я показывала Анне, – Джо и Миа вдвоем, спящий Патрик, смеющаяся Кэролайн у озера, танцующая Миа…
Смотрю на мужа и не могу вымолвить ни слова.
– Звонила психотерапевт, которая раньше лечила Джо. Похоже, ты опять пыталась записать его на прием?
– Я очень беспокоюсь, Джо…
– Ему не нужен врач.
– Нет, нужен. Господи, Патрик, я же вижу – он опять замыкается в себе.
– Слушай, ну почему ты не можешь оставить все как есть?
– И что, – цежу я сквозь зубы, – из-за звонка доктору ты сжигаешь мои альбомы?
– Ты же сказала, что все вещи распакованы. Поэтому, когда я увидел за дверью в гостиной эти пакеты, – тыча палкой в золу, говорит Патрик, – то решил, что ты приготовила их на выброс.
Бегу в дом, в гостиную, где временно держала все альбомы, кисти, краски и карандаши, пока для работы не найдется более подходящее место, чем подвал.
Теперь за дверью пусто. Там, где стояли коробки, видны пятна сырости, черная и зеленая плесень.
– Все должно быть чудесно, – бодро произносит Патрик, обнаружив меня в опустевшем углу.
Что значит – «чудесно»? Разве муж не замечает этих пятен?
