– Я кручусь, пытаюсь свести концы с концами, а ты бродишь мрачная, всех расстраиваешь и за моей спиной тратишь кучу денег на лечение Джо. Но все. Хватит. На этот раз все будет чудесно.
Рано утром в воскресенье пью на кухне кофе и неожиданно взвиваюсь от резкого звука. Это Патрик, ни слова не говоря, громко хлопает дверью и уходит. Ставлю в духовку мясо, чищу картошку, только чтобы забыть о пустых пакетах, которые он, аккуратно сложив, убрал в один из кухонных ящиков.
Патрик возвращается и, не снимая пальто, протягивает мне какую-то сумку.
– Пожалуйста, прости меня!
Там коробка карандашей и новый альбом – замечательный, в твердой обложке, с дорогой плотной бумагой. Но все страницы пусты, и у меня не возникает желания заполнять их рисунками.
– Прости меня, – повторяет муж, – я был так расстроен, злился, что ты, не сказав мне, звонила доктору. И вообще у нас все так медленно двигается. Честное слово, если бы я только знал, как ты дорожишь своими набросками, никогда бы их не сжег.
Извиняясь, Патрик отводит взгляд. Я же вспоминаю о сумке и пропавшем рекламном листке. Хочется спросить мужа: неужели он действительно не знал, что лежало в пакетах? Неужели не понимал,
Патрик снова уходит. Собираюсь закрыть за ним дверь и замираю: она слегка приоткрыта, и сквозь щель я опять вижу кого-то на противоположной стороне дороги. На сей раз он смотрит на море, но стоит там же, где и тот, шпионивший за нами в первую ночь. Вот сейчас человек обернется, и я увижу лицо Хупера. Вздрагиваю от сквозняка. Мне кажется, что поток воздуха идет изнутри дома, я словно чувствую на шее чье-то ледяное дыхание.
Из книги «Дома-убийцы в Англии», страница 44: «Когда на сцене появляется Ян Хупер? По слухам, он был вхож в дом Эвансов почти сразу, так как с Мари его связывал давний роман, и близкие отношения между Яном и миссис Эванс сохранялись до самого ее убийства. Однако сам Ян Хупер, выступая в суде, утверждал, что их связь началась за два-три месяца до трагедии, что в дом он пришел по просьбе Мари и застал рыдающую женщину со следами побоев: на нее напал муж.
Обвинитель же сослался на твердое убеждение родителей Джона Эванса, что их сын никогда свою жену не избивал, и суд показания Хупера во внимание не принял. Мари однажды обращалась в полицию с жалобой на домашнее насилие, но, так как обвинения против Эванса были отклонены, упомянутый случай на процессе не всплыл. По словам Лоретты Андерсон, это она посоветовала Мари, своей сестре, позвонить в полицию; прибыв по вызову, страж порядка услышал от миссис Эванс, что она отказывается от обвинения: хотя они с Джоном действительно ссорились, но муж ее не бил.
Лоретта же продолжает настаивать: рукоприкладством он занимался и раньше. Правда, до переезда этого не случалось. «Мари не раз говорила, что все дело в новом доме: он изменил мужа до неузнаваемости», – свидетельствует миссис Андерсон».
Прячу книгу в тумбочку, на самое дно. Принимаю душ, одеваюсь и страницу за страницей вспоминаю прочитанное. Накатывает ноющее чувство тревоги. Перед глазами лицо Патрика, бросающего в огонь мои альбомы. Раньше мужа невозможно было вывести из себя. Потому-то Кэролайн его и недолюбливала – считала слишком холодным. Если бы она увидела, как он орал на меня у мебельного магазина и потом чуть не сломал руль или когда жег мои рисунки, назвала бы Патрика бесстрастным? И что бы я ей ответила? Все дело в новом доме. Он изменил мужа до неузнаваемости.
Как-то мы с Кэролайн гуляли в парке, обсуждали кинокомедию, которую мы с Патриком недавно смотрели. Подруга сказала:
– Никогда не видела, чтобы он смеялся – ни безудержно, до упаду, ни просто так.
Я защищала мужа, говорила, что ему было весело, что он не робот какой-нибудь, но она не соглашалась.
– Не могу вообразить Патрика ни расслабленным, ни веселым. – Неподалеку, промочив в высокой траве ботинки, резвились, бегали по опавшей листве наши дети. – Невозможно представить его ребенком, – взглянув на них, добавила Кэролайн.
