Выхожу следом и на столике в прихожей вижу ракушку. Такую же, как нашла тогда на крыльце, только меньше, вроде тех, что дети, когда были помладше, собирали на берегу.
Беру ее, чтобы рассмотреть, и вдруг вылезшая наружу красная клешня на тонкой ножке царапает мне руку. Рак-отшельник. Вскрикиваю от неожиданности, и раковина с треском падает на пол.
От прикосновения рачьих конечностей сердце бешено колотится. Рак противнее паука, даже противнее жука, забравшегося однажды мне в туфлю. Вот когда я орала на весь дом.
– Это ты принесла? – спрашиваю я Миа.
– Нет. – Дочь недоуменно пожимает плечами.
Наверное, Джо. Подобрал ракушку, не заметил, что в ней рачок, и принес домой. Утром я видела сына на берегу. Джо разговаривал с каким-то парнем. Они жались друг к другу, спасаясь от холодного ветра.
Отколовшийся кусок раковины обнажил беззащитное тельце членистоногого – и моя старая подруга – вина – снова тут как тут: опять я сломала чью-то жизнь.
Накрываю стол к ужину и слышу, как хлопает входная дверь. Выглядываю в окно – по улице, по направлению к городу, идет Миа. На ней короткая черная юбка – такой я раньше не видела – и туфли на каблуках. Смотрю на часы – только восемь, но за окном уже темно. Странно: ушла, не поужинав, ничего не сказала.
– Куда это она? – спрашивает Патрик.
– Не знаю. Может, у Миа появился бойфренд, а от нас она скрывает?
Вспоминаю ее полуулыбку, загадочную, словно намек на какой-то секрет.
Патрик отходит от окна.
– Не думаю. Миа нам сказала бы. По крайней мере, мне. Слушай, ужин стынет. Позови Джо.
Стучусь в комнату к сыну – там тишина. Дверь не заперта, так что я толкаю ее и вхожу. Джо, уставившись в потолок, лежит на постели, на полу валяется блокнот для набросков. Он раскрыт, и на развороте вижу мальчика. Похоже, он стоит у края скалы.
– Пора ужинать.
– Не хочу, – бормочет Джо.
Вздыхаю и, собираясь присесть рядом с ним на кровать, под отклеившимся краем обоев – не одного слоя, а всех, накопившихся за годы, – замечаю кусок оштукатуренной поверхности. Закусив губу, поднимаю отставший край. Вместе с бумагой от стены отваливаются и прилипшие к обоям куски штукатурки.
– Повторяешь мою ошибку, – произносит сын.
Стена сырая, в черных пятнах. Под отклеившимся полотном вижу неумелый детский рисунок, вспоминаю самодельную ростовую линейку на стене гостиной и стараюсь прилепить обои обратно.
– Посмотри, там еще кое-что есть.
– Не сейчас, – отвечаю, приглаживая обои.
– Не сейчас? – Сын смеется, не весело, а как-то горько. – Мам, я видел папу… – Джо окликает меня уже в дверях, но тут же умолкает на полуслове.
Я удивленно поднимаю бровь.
– Отец был здесь, в моей комнате. Я пришел, а он смотрел в окно и… Все выглядело как-то странно.
– Странно?
Чувствую, Джо опять колеблется. Мне хочется поднять альбом – кого сын нарисовал на скале? Может быть, себя?
– Мне показалось, что папа плакал.
– Плакал?!
Джо кивает.
– Наверное, я ошибся. Это же отец.
Снова бросаю взгляд на рисунок. Может, на утесе не Джо, а Патрик? Скорее всего, мальчик что-то неправильно понял. Представить плачущего Патрика невозможно.
– Ты мне не веришь? – спрашивает сын.
– Нет, просто Патрик… С чего бы ему плакать?
Джо качает головой.
– По-твоему, это «жизнь с чистого листа»? Такая жизнь – дерьмо. Стало только хуже. И все твои разговоры о том, как преобразится дом… Этого не будет никогда. – Джо поднимает с пола альбом и прячет под подушку. – Мам, пожалуйста, иди ужинать.
У меня перехватывает дыхание. И раньше случалось, что сын впадал в мрачность, становился замкнутым и отчужденным. Зная историю его родной матери, я очень боюсь за мальчика.
– Джо…
– Говорю тебе: уходи!
