Адвокат был холеным, крупным, дородным. А голос у него оказался неожиданно высоким, почти женским. Он все вы– спрашивал и глубокомысленно кивал, словно знал все наперед. Кивал, словно его ничем не удивишь. Был совершенно невозмутим и уверен в себе. Добров со своей подбитой скулой, напротив, выглядел расходившимся петухом. Пиджак нараспашку, лицо решительное. Гроза.
К тому времени, когда «тойота» Доброва прибыла на площадь, митинг был в разгаре. Народ заговорил. Желающие высказаться поднимались на эстраду, все еще празднично красивую после ярмарки, и выступали.
Говорили – кто что думает о жизни.
О разгулявшихся бандитах, которые все купили, о чиновниках, разъевшихся на взятках. О том, что все продались – от медицины до милиции. Говорили всласть. Вспоминали о том, каким было сельское хозяйство раньше, и сетовали на то, каким стало сейчас. Выступил фермер. Поделился проблемами. Короче, нашлось о чем сказать крестьянину. Выступающих с мест поддерживали выкриками.
Ваня Модный, в новой кожаной жилетке, снимал на любительскую камеру. Снимал не с какой-то политической целью. А так, из интереса. Недавно приобрел любительскую камеру и теперь снимал все подряд. Сегодняшнюю стачку он решил показать Полине Петровне, когда общими усилиями ее удастся освободить. Пусть знает, что не все такие, как эти жмоты Гуськовы.
В кабинете мэра было в разгаре совещание. Все понимали, что сейчас придется кому-то объясняться с демонстрантами, и откладывали этот момент. Глава бушевал. Когда он вот так начинал бегать по кабинету, изрыгая из себя потоки ядовитого мата, все привыкли сидеть тихо и не высовываться. Себе дороже. А то попадешь под руку – опустит ниже плинтуса.
– Хороши! – разорялся глава, брызгая слюной. – Все сидим на местах, все зарплату получаем! Допустить такое! Вы подойдите к окну-то, полюбуйтесь! А мне уж губернатор звонил, интересовался, что случилось. Ему уж доложили!
– Кто? – робко спросил с места Опрелков.
– Разведка работает, мать твою! Вот одна разведка у нас и работает! Как вообще медичка угодила в камеру? Она что, отравила кого-нибудь? СПИДом заразила? Что она сделала-то?
Панин остановился перед замом Мишкина и уставился на него, а кулаки на стол положил.
– Да я и сам… Случайность какая-то. Вызывали на допрос к следователю Снежко. Следователь утверждает, что медичка нахамила ей, вела себя вызывающе.
– Да как фамилия медички-то? – робко поинтересовался кто-то за столом.
– Полина Мороз, – сказала Арбузова. Она запомнила с плаката.
– Что? – Панин ушам своим не поверил. – Полина? Любовь Петровны Кольчугиной сестра?
Он начал тяжело ворочать мозгами. Не мог сразу сообразить – осложняет дело выявившийся факт или же упрощает. Решил, что нет, не упростит.
– Да вы что, охренели там, у себя в отделе? – Он снова повернулся к зам. начальника РОВД. – Сейчас же выпускайте! Одноклассницы моей сеструха!
– Никита Матвеевич, – подал голос молчавший доселе прокурор, – боюсь, что теперь это не так просто…
– Почему?
– Завидовские размитинговались, народ видит. Сейчас пойди у них на поводу, эдак у нас любой по малейшему поводу станет на асфальт перед администрацией садиться. Нужно серьезно рассмотреть. Нахамила – пусть посидит. Другим урок будет.
– А к ним сейчас ты пойдешь? – спросил Панин, понимая, что в словах прокурора таится зерно здравого смысла. Прокурор хоть и не нравился Панину, но считаться с собой заставлял. – Послушаем медиков, – переключил внимание глава.
Встала заведующая больницей, начала докладывать. Поскольку во всем ее облике так и выпирало нарочитое достоинство, все сразу попали под власть ее тона. Притихли, слушали внимательно.
Как раз когда она поведала о сегодняшнем состоянии Гуськовой, дверь распахнулась и на пороге появился Добров. А за ним – охрана в черном. Из-за спин охранников отчаянно делала знаки секретарша. Видок Доброва – красная скула, распахнутый пиджак и недобрый взгляд – сразу как-то всех напряг. Да еще охрана…
– Что за дурдом? – с трудом сдерживая себя, поинтересовался Добров. – Я требую немедленно освободить Полину Мороз. Во-первых, она взята под стражу незаконно. Во-вторых, во всяком случае, она имеет право на адвоката. Но адвоката даже не допустили к ней. У вас что здесь, лес дремучий? Что за произвол? Мне с министерством связаться? Или все же решим дело полюбовно? – Последний вопрос Добров адресовал человеку в милицейской форме, а тот повернул лицо к главе.
– Мы как раз решаем этот вопрос! – воскликнул Никита Матвеевич. – Это недоразумение, Борис Сергеич. Недоглядели…
Добров скользнул взглядом по Панину, ничего не сказал и вышел вслед за милиционером. А члены администрации высыпали на крыльцо. Выстроились неровной шеренгой, стали смотреть на народ.
– Земляки! – начал Панин пламенно.
«Земляки» с интересом взирали на Никиту Панина, с которым вместе росли и которого помнили в зеленых пятнах ветрянки, а также – лупленного крапивой за вылазку в соседский сад. Панин знал, что они это помнят, и старался говорить просто, выглядеть своим в доску.
