Ужинали цыплятами и салатом. Семен и вино принес грузинское. Выпили вина. Любава решила для себя: ну ладно, раз пришел, пусть живет. Но спать с ним она сегодня не ляжет. И завтра. С недельку. Пусть почувствует.
Вечером постелила ему в гостиной, он ничего не сказал.
Сама она, по своему обыкновению, долго читала, а потом быстро уснула, с вина. А среди ночи она проснулась – Семен лежал рядом и обнимал ее. И гладил. Она так напугалась, что вскрикнула и даже начала отталкивать его и сопротивляться. Но он, по-видимому, был готов к этому, потому что быстро прижал ее к матрасу всем своим кряжистым телом так, что она даже пикнуть не могла. Тогда она подумала: назло Сизовой! И заключила мужа в объятия.
На следующий день они встречали Таньку из Москвы.
Уже на следующий день, с утра, Добров догадался, что сделал что-то не то. К вечеру ему в голову заползла мысль, что так, как сделал он, поступают только идиоты. Собирался сказать, что готов принять ее жизнь такой, какая она есть, а сам… Вообще, когда он начинал копаться в том злополучном вечере у Капустиных, у него краснели скулы. На третий день он понял, что не найдет себе места, пока не увидит Полину. Он сел в машину и поехал.
День выдался жаркий, по-настоящему летний. Машина летела через поля, и Борис отмечал глазом: вот поле подсолнухов, ярко-желтое, празднично-веселое. Вот лен, голубой до невозможного. Красиво. Почему он раньше не замечал? Ведь ездил мимо этих полей, видел, а внимания не обращал.
Потом его взгляд привлекло поле с картошкой. Картошка росла высоко, на ровных приподнятых бороздах. Она была словно голая какая-то. Он даже остановился, чтобы проверить свои впечатления, вышел. Так и есть. Борозды высокие, нетронутые, не ступала по ним нога человека. А сорняков нет, совсем нет, будто и не пололи ее ни разу.
По дороге ползла телега с сеном. Дождался. Сено вез крепкий загорелый мужчина, ровесник Доброва. Разговорились про картошку.
– Новая технология, – с непонятной усмешечкой объяснил деревенский. – Такая картошка, что рядом с ней сорняк не растет и жук ее не хочет.
По всему было видно, что хозяин сена с недоверием относится к новой невиданной картошке.
– А как урожайность? – не отставал Добров.
– А шут ее знает. Первый раз посеяли.
Телега с сеном проехала вперед. Добров постоял, подождал, когда отъедет подальше. Потом он понял, что оттягивает момент встречи с Полиной. Что она скажет? Может, видеть не захочет?
Полины дома не оказалось. На его вопросы Тимоха ничего вразумительного не ответил. В клубе мать? Нет, не в клубе. Пошла к кому? Ни к кому не пошла.
У Доброва дернулось что-то внутри. Он догадался, что от него что-то скрывают. Петр Михайлович щурился на солнышке, пожимал плечами. Когда Тимоха ушел, дед проговорился.
– Понимаешь, – начал он, пряча глаза, – есть тут недалече одно местечко. Полина любит там бывать одна.
– Одна? – не понял Борис.
– Ну, траву она там собирает лечебную. Сейчас как раз эта трава и цветет. Стало быть, собирать ее нужно.
– А почему Тимоха мне не сказал?
– Полина не велела.
– А ты почему сказал?
– Ну-тк! Ты ведь как клещ какой вцепился!
– Ну так отведи меня туда, Михалыч! Я ее увидеть должен. Обидел я ее…
– То-то что обидел! – с упреком в голосе откликнулся Петр Михайлович.
Борис курил, дед молчал какое-то время, ворчал что-то себе под нос.
– Отведи, Михалыч! – повторил Добров.
– Эк! – крякнул дед. – Туда просто так не доберешься. Да и не любит она, чтобы там кто праздно шатался…
Бориса слова старика окончательно вывели из себя.
– Ну ты это… не темни! Покажи мне, а там – разберемся.
Петр Михайлович ухмыльнулся в усы.
– Говорю, не доберешься туда.
– А она-то как добралась?
– Вплавь, – невозмутимо ответил Петр Михайлович.
Поведение Полининого отца привело Бориса в некоторое замешательство. Но только на несколько секунд.
– Ну вот что, Михалыч, ты покажи, я плавать умею.
Петр Михайлович, тихо посмеиваясь в усы, закрыл дом, свистнул собаку.
Шли долго, вышли за село, к реке. Берег, поросший высокой травой, нежно обхватывал неширокую речку. Отдельные плакучие ивы полоскали ветки в воде. Тишина. Воздух гудит.
– Гляди сюда.
Петр Михайлович показал на противоположный берег. Там выступало что-то вроде острова. Река в этом месте неожиданно изгибалась буквой «С», обхватив с трех сторон изрядную часть суши. Остров утопал в зелени деревьев, высокой травы. Бледно-голубое небо в рваных пятнах облаков отражалось в изгибе реки.
– Ну? – почему-то шепотом отозвался Добров. – И что?
– Не знаю… что, – буркнул Петр Михайлович. – Сейчас поглядим… что. – Сложил ладони рупором и прокричал: – Эге-гей! Дочка!
Полкан радостно залаял, стал скакать и носиться.
Прошло несколько минут, прежде чем ветки на той стороне реки закачались, трава зашевелилась, и среди травы проступил силуэт женщины. Голову ее украшал венок из полевых цветов. Одета она была в сарафан, расцветкой повторявший краски поляны. Она будто бы не вышла из глубины острова, а проявилась на фотографии.
– Вот привел, – развел руками ее отец. – Разбирайся с ним сама. Упертый слишком…
