– Ты знаешь, чего я больше всего хочу?
– Догадываюсь…
В следующее мгновение они оказались в мягкой траве, куда-то делись сарафан и синие дедовы штаны. Поцелуи Бориса сыпались на нее дождем, ее тело счастливо отзывалось на каждый.
Наконец Борис добрался до локтя правой руки и запечатлел свой поцелуй на двух маленьких родинках на сгибе. Полина со все возрастающим удивлением прислушивалась к собственным ощущениям. Его прикосновения будили в ней дремлющие силы. Она их чувствовала, как туземцы чувствуют близкое извержение вулкана. Она приподнялась над мужчиной, и он заметил, как потемнели ее глаза. Волосы золотистой завесой скрыли от него поляну.
В следующее мгновение они соединились и уже не видели и не ощущали ветра, травы, жары, поляны. Они чувствовали лишь друг друга. Чувствовали так, словно стали одним существом. Словно, дыша и двигаясь в одном ритме, образовали новую вселенную, и там, внутри этой вселенной, готовился к извержению вулкан. Оба они жаждали этого.
Потом молча лежали в траве, соприкасаясь пальцами рук. Сколько времени прошло? Борис уснул. А когда проснулся, Полина уже сидела возле зарослей душицы и собирала траву.
Он подобрался к ней на четвереньках, лег рядом и положил голову к ней на колени.
– Ты знаешь… Нет, ты не знаешь, – пробормотал он. – Кто придумал, что ты Женщина-зима?
– Это врач «скорой помощи», Леня. Да ты помнишь его…
– Ты не зима. Ты самое настоящее лето!
Она улыбнулась.
– О чем ты думаешь? – не унимался он, глядя на нее снизу вверх. Глаза у него блестели.
– Я думаю, что пора готовить обед! – весело объявила Полина и поднялась.
Они варили в котелке пшенную кашу с тушенкой. Потом черпали ее деревянными ложками, дули на нее, обжигались. И было очень вкусно. По крайней мере Борис не помнил каши вкуснее.
Потом спали в шалаше, на душистом сене. Вернее, спала Полина. Ее голова лежала на его руке, а он трогал носом ее волосы. За непрочными стенами шалаша стоял ровный гул пчел, где-то, совсем рядом, жужжал шмель. Высоко над шалашом переговаривались деревья. Борис улыбался в полудреме. Он чувствовал почти младенческое умиротворение рядом с этой женщиной. Не хотелось шевелиться, тревоги вчерашних дней растворились, уплыли по течению, а камыши тихо кланялись им вслед.
Полина спала, а Борис думал о ней, вспоминал о том, что собирался сказать ей, когда ехал сюда. Теперь были нужны другие слова, они не приходили на ум. Нежность и удивление переполняли его. Ему хотелось целовать ее волосы, но он боялся спугнуть сон, поэтому лежал и тихо улыбался.
Позже они отправились бродить по окрестностям. Она то и дело наклонялась к какой-нибудь травке и объясняла Борису:
– Воробейник лекарственный. Помогает при головных болях… А эту хорошо заваривать при бессоннице.
Они обошли гудящую, как линия электропередачи, пасеку и вышли на поляну к лесу. Вдруг Полина остановила своего спутника:
– Тихо.
Они постояли, прислушиваясь. Борис ничего не услышал.
– Ложись, – предложила она и сама улеглась в траву, на спину.
Борис теперь уже ничему не удивлялся. Лег рядом.
– Здесь слышно, как бьется сердце земли.
Добров повернулся и ухом прильнул к земле.
– Нет, не так. Ляг на спину. Закрой глаза. Расслабься. Пусть твое сердце бьется в унисон с тем, которое ты слышишь.
Борис ничего не слышал, но ему нравилось играть в эту игру, полную таинственного первобытного смысла. Даже если Полина предложила бы ему прыгать через костер, он с радостью согласился бы. Давно он не чувствовал себя таким свободным, здоровым и спокойным.
Высоко над ними плыли мелкие рваные облака, рядом, по высокой травинке, карабкалась божья коровка. Где-то глубоко под ними мерно стучало сердце земли, которое умела слышать женщина, что была рядом. Он глупо улыбался оттого, что счастлив.
Вечером они сидели у костра и негромко разговаривали. Звуки окружающей природы изменились. Цикады завели стройную свою песню, тонкими писклявыми голосами подпевали комары. Однако, когда Борис и Полина забрались в шалаш, комары остались снаружи, словно что-то отпугивало их.
– Ты наверняка слово знаешь такое, от комаров? – допытывался Борис, заглядывая в ее мерцающие темные глаза.
– Есть одно средство. Оно вплетено в стены шалаша.
– Ты колдунья, – заключил он, не в силах оторвать глаз от ее лица.
– Глупости. Просто мне все интересно. И народная медицина, и гомеопатия. После смерти мужа нужно было куда-то себя деть. Стала травы изучать, ходить по полям…
– Я тоже хочу с тобой ходить по полям, – подхватил Добров. Заметив, что она улыбается, продолжил: – Нет, я серьезно. Я понял, что на самом деле хочу жить здесь. Дом построю. Выкуплю ваш колхоз и буду…
Он не договорил, потому что Полина прикрыла ему рот ладошкой.
– Не говори ничего. Слова, сказанные вечером, утром обычно рассыпаются как песок.
– Тогда я утром тебе все скажу, – промычал он ей в ладошку.
– Утром скажешь, – согласилась она и поцеловала его в место меж бровей.
Ночь опустилась на шалаш и зажгла звезды. Короткая июльская ночь сейчас принадлежала им двоим.
