– Вы, наверное, кого-то подозреваете? – предположил до этой минуты молчавший Добров.
Дядя Саня вновь скромно потупил взор.
– Да пройди в избу-то! – не выдержал Петр Михайлович. – Чё на пороге топчешься, ни тпру ни ну! Чаю выпей!
– Не резон мне чаи распивать. И ты собирайся. В засаду пойдем.
– Мам, можно и я с ними?! – подскочил Тимоха.
– Погоди. Я ничего не понимаю. Так вы кого подозреваете?
– Думаю, без деда Лепешкина тут не обошлось, – скромно предположил гость.
– Лепешкин? Это что, фамилия такая? – не понял Добров.
– Нет, Лепешкин – не фамилия. Это прозвище такое, – пояснил Тимоха. – Но уже никто и не помнит, как его настоящая фамилия.
Дядя Саня усмехнулся:
– Да как же его еще назвать, если у него и зимой и летом на калошах коровья лепешка прилипшая? Где он их только находит…
Отец Полины засобирался:
– В засаду так в засаду. Тимоха, дома сиди, поздно уже. Мы сами.
По всему было видно, что парень недоволен приказом деда, но ослушаться не смеет. Поворчав, Тимоха отправился спать.
Полина стала собирать посуду.
– Знаете, – неожиданно для себя сказал Добров, – я весь вечер думал о ваших словах… Ну, о том, что мне ехать было не нужно, если обстоятельства так сложились…
– И что же вы надумали? – поинтересовалась Полина. Она уже и забыла, что сказала такое Доброву.
– И никак не могу найти ответ, что же за причина. Вот сегодня пытался дозвониться другу… Вернее, бывшему другу, сотруднику своему, на которого очень зол был. И снова – осечка. Это что, звенья одной цепи?
– Наверное. А почему ваш друг – бывший? Вы поссорились?
– Я узнал, что он ведет двойную игру. Узнал, когда был в отъезде. Это был удар для меня.
– Из-за этого вы чуть не довели себя до инфаркта?
Добров кивнул:
– Были и другие причины. Мы с женой разошлись, я приехал навестить сына. Она заявила, что не позволит нам встречаться. Боюсь, не сумею описать вам своего состояния, что со мной сделалось…
– Я видела.
– Ну да… точно, вы видели.
– До такого состояния вас довели эмоции. Вот и занесло к нам, в глушь, чтобы вы отлежались, остыли. А эмоции – улеглись. Возможно, друг ваш ни в чем не виноват. Возможно, его оговорили. Бывает такое?
– Бывает, – со скрипом согласился Добров.
– Почему же вы поверили сразу, безоговорочно, не поставив на весы вашу дружбу?
– Я был в таком состоянии… Был готов принять любой удар, думал, что хуже не будет… Или по-другому: думал – пусть будет еще хуже!
– Вот видите! Ваша судьба держит вас здесь, чтобы вы разобрались в себе.
– Но ведь дело не во мне! Это внешние обстоятельства!
– Всегда дело в нас самих. Я думаю, ваша жена – не такой уж монстр. Ведь когда-то вы ее любили? Возможно, она просто хочет серьезно поговорить с вами. Возможно, надеется возобновить отношения ради сына.
– Я не стану возобновлять отношений! Пусть не надеется.
– Всегда можно найти компромисс, – возразила Полина.
Она не поддавалась на его воинственный тон, беседу вела спокойно, умиротворенно. «Как врач», – подумал Добров. Было приятно слушать ее. Суждения этой женщины утешали, как успокоительное. Хотелось верить в то, что она говорит.
– Пока люди живы, у них есть шанс. Враги могут стать друзьями, друзья могут и должны простить друг друга. Обидно тратить жизнь на ссоры и склоки.
Добров понял, что Полина говорит о себе. Она ничем не может восполнить свою утрату и, вероятно, многое хотела бы изменить в прошлом.
– Я так понял, Полина, что вы пять лет назад потеряли своего мужа?
– Потеряла, – спокойно кивнула Полина.
– А как все случилось? Или вам не хочется говорить об этом? Тогда не надо.
– Нет, отчего же? Скажу. Я вот врач, всем советы даю, а Колю недоглядела.
– Он болел?
– Да, он стал болеть, а я не могла понять, в чем дело. Точного диагноза не было. Слабость у него, вдруг весь потом покроется. То лежит целый день. Я его осмотрела, поняла, что печень увеличена. К врачам в район поехал. А там ему сказали: «Здоровый мужик, сорок лет, не стыдно по больницам таскаться?» Вроде как в симулянты его записали. Вернулся Коля и сказал: «К врачам меня больше не посылай». Так и лечила сама. А он не жалуется ни на что. Только иногда ляжет и лежит…
Полина помолчала. И Добров молчал, не зная, что сказать, и боясь прервать эту нечаянную исповедь. Вероятно, Полине, как и ему, было необходимо высказаться перед кем-то посторонним. Перед человеком беспристрастным, чужим. Она продолжала:
