На каблуки.
Посадка была жесткой, ноги резко подогнулись, сумочка упала на землю. Не обращая внимания на боль в ногах, она глубоко вдохнула, медленно выпрямилась и собралась отдать честь.
— Лейтенант Макграт. Прибыла на службу.
— Не здесь, — сказала старший лейтенант. — Я еще хочу жить. Пэтти Перкинс. Операционная медсестра.
Она придержала Фрэнки, чтобы та не упала, потом развернулась и пошла вперед.
— Добро пожаловать в Тридцать шестой. Это эвакогоспиталь на четыреста коек, мы находимся на побережье примерно в шестидесяти милях от Сайгона. Всего в штате девять медсестер, включая тебя, еще есть медбратья и санитары. Это место держится только на нас, — прокричала старший лейтенант. — Это один из самых безопасных пунктов. ДМЗ севернее, боевых действий тут считай что нет. К нам в основном поступают ОТРы…
Фрэнки старалась все запоминать.
— ОТРы?
— Очень тяжело раненные. У нас тут есть все: от проказы до ампутаций, от крысиных укусов до оторванных конечностей. Большинству ранений требуется позднее наложение швов, это значит, что мы промываем и санируем рану, но не зашиваем ее. Здесь пострадавшие находятся около трех дней. Счастливчики отправляются в Третий полевой госпиталь в Сайгоне для профильного лечения, менее везучие возвращаются в свои части, а те, кому совсем не повезло, едут домой в гробах. Поживее, лейтенант.
Рядом показалось несколько полукруглых ангаров.
— Здесь у нас неотложка, пред- и послеоперационные, блок интенсивной терапии, нейрохирургия и два операционных отделения, — она не сбавляла шаг. — А это столовая. Офицеры слева. Завтра в восемь ноль-ноль доложи о прибытии майору Голдштейн. Она главная медсестра.
Старший лейтенант резко остановилась перед длинным рядом одинаковых деревянных строений, нижняя часть которых была обложена мешками с песком.
— Это твой барак. Душевые и туалеты там. Мыться придется быстро. Пилоты любят подглядывать с воздуха, — улыбнулась Пэтти и достала две баночки с таблетками: — От малярии и диареи. Принимай постоянно. И не пей воду. Только из специальных мешков и канистр. Если хочешь, могу показать…
Не договорив, она наклонила голову и прислушалась. Через мгновение Фрэнки уловила гул вертолетов.
— Вот дерьмо, — отрывисто сказала Пэтти. — Это к нам. Ладно, Макграт, ты справишься и сама. Располагайся.
Она еще раз улыбнулась, похлопала Фрэнки по плечу и убежала. Фрэнки услышала, как десятки тяжелых башмаков застучали по деревянному настилу.
Она почувствовала себя брошенной.
— Выше нос, Макграт, — сказала она вслух и открыла дверь барака.
Темное затхлое помещение приблизительно пятнадцать на тридцать футов было разделено на три секции, каждая со своей зеленой металлической койкой, самодельной тумбочкой и настольной лампой. На кривых фанерных стенах висел оливково-зеленый тюль. Рядом с одной из кроватей были приклеены цветные фотографии: пара на фоне красной конюшни, коротко стриженный мужчина, прислонившийся к капоту «шевроле», и этот же мужчина рядом с рыжеволосой девушкой и большой черной лошадью. Над другой койкой висели плакаты с изображением Малколма Икса, Мухаммеда Али и Мартина Лютера Кинга-младшего. Третья кровать, кажется, была ее — к стене ничего не приклеено, видны только дырки и следы от плакатов, которые кто-то сорвал. На полу лежал ее чемодан.
В углу стоял маленький холодильник, рядом небольшой стеллаж, сколоченный из старых досок, кто-то заполнил его потрепанными книгами в бумажных обложках. В бараке было невыносимо жарко, но ни вентилятора, ни даже окна там не было. На полу слой красной пыли.
Закрыв за собой дверь, Фрэнки села на узкую койку и открыла дорожную сумку. Сверху лежал новенький «Полароид» и аккуратно завернутые рамки с фотографиями. Она взяла верхний снимок, сняла обертку и положила на колени. Это была фотография из Диснейленда. На ней они с Финли стояли перед замком Спящей красавицы, держась за руки. За секунду до того, как хлопнула диафрагма аппарата, Финли забрал у мамы буклет и оторвал самый дорогой билет со словами: «Мы с Фрэнки пойдем на „Ракету“. А потом на „Субмарину“». Мама тогда только тихо сказала: «Надеюсь, здесь найдется что выпить, Коннор».
По щекам потекли слезы. Рядом никого не было, поэтому Фрэнки не стала сдерживаться. Она смотрела на фотографию брата, на его выступающие зубы, блестевшие на солнце волосы, на его веснушчатое лицо. Смотрела и думала: «Что же я наделала?»
Потом она развернула фотографию родителей, которая была сделана на одном из их знаменитых приемов на Четвертое июля, — оба улыбаются, позади стол, украшенный патриотичными флажками.
Папа с мамой были правы. Она понятия не имела, что значит уехать так далеко от дома — на войну — без Финли. Как она протянет здесь целый год?
И тут живот снова скрутило.
Она побежала в туалет.